— Знаешь анекдот? — спрашивает Макс. — Звонит дядя. Маленькая Врени снимает трубку и говорит: «Алло».

Слово «алло» он произносит шепотом.

— Не знаю, — отвечаю я сквозь полудрему, не понимая, наяву или во сне происходит этот диалог.

— «Привет, Врени! Это дядя Альберт. Как поживаешь?» — «Хорошо», — шепчет Врени. «Твоя мама дома?» — «Да», — шепчет Врени. «Можешь позвать ее к телефону?» — «Нет», — шепчет Врени. «А почему?» — «Она сейчас занята», — шепчет Врени. «Понятно. А папа дома?» — «Да», — шепчет Врени. «Можешь передать ему трубку?» — «Нет», — шепчет Врени. «Нет?» — «Он тоже занят», — шепчет Врени. «А твой старший брат где?» — «Он тоже дома», — шепчет Врени. «Могу я поговорить с ним? Или он тоже занят?» — «Он тоже занят», — шепчет Врени. «Да что же это такое, в самом-то деле! Чем они там все заняты?!» — в отчаянии восклицает дядя. «Ищут меня», — шепчет Врени.

Макс опять начинает разговор с анекдота, как тогда на Занзибаре, и меня моментально охватывает дурное предчувствие. Но когда он умолкает, я громко смеюсь, и на это у меня есть целых две причины: во-первых, шутка меня по-настоящему развеселила, а во-вторых, услышав мой хохот, Макс тоже не может удержаться от смеха.

Хотя беседа длится недолго, у меня складывается впечатление, что Макс ведет себя адекватнее, чем на Занзибаре, где изливал на меня потоки своего остроумия безостановочно. Макс говорит, что хотел бы повидаться и готов приехать в мой город. Он предлагает встретиться сегодня в восемь в ресторане «Бык».

Все еще сонный, я принимаю его приглашение не задумываясь. Задумываться начинаю только днем, потому что после телефонного разговора я опять вырубаюсь и встаю только за полдень.

Зачем я понадобился Максу? Он хочет отблагодарить меня? По телефону он ничего не объяснил, а лишь сказал, что желает увидеться. Но что он вообще за фрукт и чего от него ожидать? На Занзибаре он разгуливал в костюме масаи… Может, Макс увлекается эзотерикой? Может, он из тех людей, кого алкоголь делает раскованным и агрессивным? Может, он полагает, что встреча на острове судьбоносно связала нас? А может, считает, что нас свела какая-нибудь богиня из масайского пантеона?

От моего дома до «Быка» рукой подать, но, пока я иду к ресторану, начинается снегопад. Тяжелые хлопья снега валятся с неба с такой отчаянной скоростью, будто вознамерились расшибиться оземь. В преддверии встречи с Максом меня одолевают нервозность и любопытство, однако тащиться в ресторан мне совершенно не доставляет удовольствия. Да, мне интересно, что за человек этот белый масаи, но в такое ненастье я с куда большей радостью сидел бы у себя в гостиной, а не мотался по улицам.

Когда я вхожу в бар, Макс уже расположился за столиком и потягивает пиво.

Не будь Макс единственным посетителем, сидящим в одиночестве, я ни за что его не узнал бы: щеки гладко выбриты, весь как-то раздался вширь, словно к нему прилипли те несколько кило, которые сбросил Йохан.

На нем джинсы, переживающие осень своей жизни, поношенные кроссовки, футболка и свитер. «По-видимому, живет скромно», — отмечаю про себя, подходя к столику. Должно быть, работает из дома или в фирме, где сотрудники вправе одеваться, как им вздумается. На спинке стула висит непромокаемая ветрозащитная куртка. Прическа у Макса тоже не та, что была три года назад, — волосы коротко подстрижены. Большая часть шевелюры по-прежнему черная, однако у висков в нее въелась седина, напоминающая подпалины.

На первый взгляд Макс кажется безмятежным и расслабленным. Наметившийся живот и проседь в волосах придают его облику величавость, однако мои воспоминания о том, каким я видел его на Занзибаре, слишком яркие, чтобы доверять этому впечатлению.

Двигаясь с некоторой неловкостью, он поднимается из-за стола, приветствует меня и крепко жмет мне руку.

— Я раньше тоже жил в этом городе, — говорит он, когда мы усаживаемся за столик. — Но теперь снова перебрался в Лахен. Я там родился и вырос.

Затем Макс задает мне все вопросы, которые не задал при нашей первой встрече: кем я работаю, кто я по образованию, где провел детство, что делал тогда на Занзибаре и так далее.

Я потягиваю пиво и отвечаю коротко, полагая, что Макс намерен обсудить что-то еще. Он, похоже, никуда не торопится и засыпает меня таким градом уточняющих вопросов, что в какой-то миг я прихожу к выводу: «Видимо, все-таки позвал просто поболтать».

Наконец Макс переходит к делу:

— Можешь рассказать, что произошло тогда на Занзибаре?

Он хочет, чтобы я рассказал ему, что произошло на Занзибаре? Я-то думал, рассказывать будет он…

— Видишь ли, я ничего не помню, — поясняет Макс. — Ни тебя, ни скандалов, ни драк, ни того, что я носил масайский костюм. Все, что мне известно, я узнал от отца и Йохана. Они поделились со мной тем, что услышали от тебя.

Я обстоятельно рассказываю Максу о том, как он в костюме масаи подошел ко мне в баре при отеле, как мы болтали минут сорок, после чего он откланялся, а спустя несколько часов я нашел его на пляже и привез в столичную больницу.

— И ты не знаешь, что со мной могло приключиться?

— Нет.

— А о чем вообще мы говорили?

— Выяснили, что мы оба швейцарцы. Ты рассказал анекдот…

— Какой именно, помнишь?

— Про Иисуса. Почему Иисуса считают студентом?

— A-а, смешной, — хмыкает Макс.

— Потом мы пили пиво. Что еще обсуждали, я уже забыл. Ты быстро ушел.

О том, что он показался мне опасным типом, я предпочитаю умолчать.

Макс адресует мне новые вопросы, ответов на которые у меня нет. Не могу сказать, разочарован ли он тем, что я знаю так мало. Если он и подозревает, что я недоговариваю, то вида не подает.

— Ты, можно сказать, познакомился со мной на пике, — улыбается Макс, складывая руки на животе и откидываясь назад.

— В смысле?

И тут Макс рассказывает мне о своем психическом заболевании. Он страдает шизоаффективным расстройством. «Чередование маниакальных и депрессивных фаз в комплекте с шизофреническими симптомами» — так он это сформулировал. На Занзибаре у Макса произошло обострение психоза. Последние два с половиной года его состояние остается стабильным.

Больше он ничего не добавляет, а я воздерживаюсь от вопросов, хотя они так и рвутся у меня с языка. Когда речь заходит о психических заболеваниях, мне трудно уловить грань, за которой вежливое любопытство превращается в липкую назойливость.

Вскоре мы уже толкуем обо всем подряд, Макс блещет остротами, над которыми сам же и смеется, но это вовсе не портит моего нынешнего впечатления о нем. Он отличный собеседник и человек недюжинного ума. Слушая его, я убеждаюсь, что напрасно не хотел идти на эту встречу. Сегодняшний Макс не внушает мне особых опасений. Кажется, за три минувших года он кардинально изменился. Если на Занзибаре Макс не мог вести нормальный диалог и перескакивал с темы на тему, оставляя меня далеко позади, точно молодая антилопа, перемахивающая через больного артритом льва, то теперь он строит обдуманные фразы, задает уместные вопросы и внимательно выслушивает ответы.

Наконец я снова завожу речь о болезни Макса и осведомляюсь, как он чувствует себя сейчас.

— Если не хочешь это обсуждать, так и скажи.

— После Занзибара у меня был еще один приступ. К счастью, я вовремя заметил его начало, сам отправился в клинику и прошел краткий курс лечения.

— Ты принимаешь лекарства?

— Да. И раз в неделю хожу к психиатру.

Телефон Макса оживает.

— Извини, важный звонок. Алло! Нет, не дома. Могу забрать ее через полчаса. Да, пока. — Он смотрит на меня. — Дружище, мне пора. Я должен заехать за дочкой.

— У тебя есть дочь?

— Да. Лара. Ей скоро будет два.

Произнося эти слова, Макс просто сияет.

Мы встаем и проходим к барной стойке. Я вынимаю из кармана бумажник.

— Даже не думай, я плачу, — протестует Макс. — Это самое малое, что я могу для тебя сделать.