Новое утро на складе было наполнено тревогой. Воздух словно вибрировал от напряжения. Подвозя и отгоняя тележки, Елизавета видела, как тут и там между рядами за спинами удаляющихся охранников кучковались и перешёптывались работницы.

Когда подошла бригадир, она разбирала перевязочные материалы.

– Знаете, ведь я тоже давно надумала со склада выносить, – шепнула та сквозь зубы. – Только не для себя, как тот, которого расстреляли, а медикаменты партизанам.

– И что же, после вчерашнего передумали?

– Нет, только хотела спросить, можно ли будет через вас передавать?

Елизавета не успела ответить, подошла худощавая девушка из бригады.

– Ольга Пална, можно насчёт письма уточнить?

– Настя, ты зачем при посторонних спрашиваешь? – бригадир укоризненно покачала головой. – Предупреждала же: ни с кем не обсуждать, даже не заикаться об этом.

– Да я просто… Вы же часто с Елизаветой Тихоновной…

– Что мы часто? – слегка повысив голос, возмутилась бригадир. – Переговариваемся? Да, так и есть. Работу обсуждаем. Сейчас, например, я показывала, как перевязку сортировать.

Елизавета подтвердила. Для большей убедительности наклонилась над коробками. Извлекла жгут и упаковку стерильных тканевых салфеток, а поднявшись, с ужасом заметила приближающегося огромными шагами надсмотрщика.

– Р’усише швайне! (русские свиньи – прим. автора) – взвизгнул он, замахнувшись плетью, и в следующий момент саданул Ольгу Павловну.

Та вскрикнула, схватилась за плечо. Присела, открыв стоя́щую перед ней Настю.

– Ар’байт, фэдамтэ р’уссэн! (работайте, прокля́тые русские – прим. автора) – рявкнул немец; плеть снова взлетела вверх и, просвистев, жгуче шаркнула по спине Елизаветы, в мгновение прикрывшей собой девушку.

Настя опрометью бросилась к своему месту. Надзиратель длинно свистнул вслед. Довольно ухмыльнувшись, поправил китель и продолжил обход.

Елизавета даже не почувствовала боли. Это было ничто, в сравнении с тем, как если бы надсмотрщик понял смысл разговора.

Вечером, готовясь ко сну, она стала снимать сорочку. Та не поддалась: отдавшись болью, держалась за спину, будто приклеенная от плеча до поясницы. «Кровь запеклась», – поняла Елизавета, жестом призывая на помощь Кириковну.

Та, причитая, размочила присохшую ткань, аккуратно отделила от тела.

– Ах ты, батюшки святы! – всплеснула руками. – Лизонька, шрам-то какущий! Во всю спину! Изверги прокля́тые. Да что б им пусто было…

Продолжая извергать проклятия, она принялась тщательно промывать рану.

– Ничего-ничего, Кириковна, – благодарно проговорила Елизавета. – Это заживёт. Вот если б к стенке поставили, тогда уж ничем не помочь.