— Нет, есть. — Я поднимаю руку и обхватываю его лицо ладонью. Дарю ему сочувственную улыбку. — Кириан, милое и влюбчивое создание… Мне искренне жаль, что это происходит с тобой.

Маска сидит на мне идеально, ведь я работала всю жизнь, чтобы научиться её носить.

Кириан понижает голос до шепота. — Что, по-твоему, ты делаешь?

— Ты этого не заслуживаешь, но ты должен понять: есть нечто более важное, чем ты или я, и теперь то, что ты чувствуешь ко мне, не имеет значения. То, что, как ты веришь, я чувствую к тебе, — ложь, — шепчу я.

Я могу носить эту маску, но она мне совершенно не идет.

Кириан поднимает руку, чтобы накрыть мою. Я ощущаю его желание заговорить, чувствую бессилие, страх. Чувствую оцепенение.

— В любом случае, это была лишь игра, в которой я заменила фигуру, и партия заканчивается здесь.

Я вижу в его глазах тот самый миг, когда сомнение пронзает его. Это стрела, пущенная прямо в грудную клетку. Это клинок, нацеленный в сердце.

Я слегка шевелю пальцами.

Его глаза немного расширяются, но я не позволяю этой эмоции выйти наружу. Кириан не видит кинжала.

Его рот приоткрывается от удара, пальцы судорожно сжимают мою руку, пока свободная рука ищет сталь, засевшую в его животе.

Я приподнимаюсь на цыпочки, прижимаюсь лбом к его лбу и шепчу в губы: — Надеюсь, ты сможешь меня простить.

И я целую его. Целую с благоговением, с печалью, с глухим безумием, которое пожирает абсолютно всё.

И бросаю его на снегу.

Кириан рушится на землю, прижимая руки к кровоточащей ране. Цвет предательства забрызгивает землю и оскверняет белизну.

Я замечаю, как он пытается удержаться, как пытается найти мой взгляд, но не может. В конце концов он падает окончательно. Его руки, слабые и обмякшие, падают по бокам, переставая зажимать рану.

Я поворачиваюсь к Леону. — Твоя проверка, — говорю я жестко. — Нет нужды убивать парня.

Его глаза смещаются к Арлану. Холодное безразличие солдата, выполняющего приказы, всё еще здесь, как плотный туман. Я боюсь, что он настоит на том, чтобы прикончить и его.

Однако он сглатывает. Проблеск Эмбера, жизни, которую он оставляет позади, или, возможно, жизни, о которой он тайно тоскует, сам того не зная.

— Хорошо, — соглашается он. — Уходим.

Мы удаляемся по мосту. Краем глаза я вижу руку Кириана, судорожно сжавшую снег, его дрожащие пальцы, и молюсь всем, кто готов слушать, чтобы он не вставал.

Чтобы он понял. И чтобы он выжил.

МОСТ ВЕДЬМ

Однажды дурной человек заключил сделку с ведьмами.

Ему предстояло исполнить заказ не кого иного, как самого короля Илуна, но он растратил всё золото, полученное за возведение невозможного моста, и остался без материалов и рабочих рук. Вот почему он воззвал к ведьмам.

В легендах, что люди будут рассказывать поколения спустя, скажут, будто одна из них явилась ему сама и предложила немыслимую сделку. Но истина в том, что именно он постучал в их дверь и настоял на своем, невзирая на предостережения соргинак.

Они согласились помочь, потребовав жизнь самого человека во исполнение закона троекратного воздаяния. Но когда строительство близилось к концу, человеку пришло в голову, что есть способ избежать и королевской виселицы, и расплаты за магию. И вот, еще затемно, он сбежал в столицу и донес людям короля, что ведьмы пытаются разрушить его мост.

Стража явилась на место, и, застав ведьм за укладкой последних камней, солдаты поверили словам архитектора и попытались схватить их.

Ведьмы были вынуждены бежать, и один-единственный камень остался неуложенным.

Возомнив себя победителем, предатель попытался уложить его сам, но камень всякий раз выпадал. Снова и снова, вплоть до самого часа открытия, мост выплевывал камень, стоило его туда поместить. Никакой раствор не мог удержать его на месте, никакая преграда не могла закрепить.

Во время последней попытки, прямо перед королевским открытием, архитектор обнаружил под камнем надпись:

Magiak bakarrik bukatuko nau.

«Лишь магия меня завершит».

Остаток дня, как и всю следующую неделю, архитектор прожил в страхе. Целый месяц он спал вполглаза, ожидая, что ведьмы вернутся за своей платой. Но когда месяц истек, а они не появились, он уверовал в свою победу, решив, что ведьмы испугались и не вернутся терзать его.

Глупец не ведал, что закон троекратного воздаяния неотвратим и что цену, о которой его предупреждали, взыщут вовсе не те ведьмы, которых он пытался обмануть.

Год спустя, в точности как было предсказано, он погиб от ножа в таверне, и имя его кануло в лету вместе с ним, ибо мост, бросающий вызов законам гравитации, стали называть Соргинен Зубиа, или «Мост ведьм».

Он устоит и много позже смерти воздвигших его ведьм, но имя его и легенда будут жить, и поколения спустя тот камень всё так же будет лежать на своем месте, ожидая, когда магия завершит начатое.

Сотни лет спустя, на другом мосту неподалеку, Волк чувствует, как жизнь утекает сквозь пальцы.

Он смотрит, как его любимая уходит, не оглядываясь.

И рана в животе теперь болит и вполовину не так сильно.

Едва она скрывается из виду, он чувствует, как кровь перестает хлестать, как смыкаются края плоти, как силы, покидавшие его, возвращаются в тело.

И он знает: это сделала она.

Он медленно поднимается на ноги и смотрит на следы, оставленные ею на снегу. Метель продолжает сыпать хлопьями, которые скоро погребут под собой эти отпечатки и кровь, что тянется за ними.

Кириан касается шрама за ухом — того самого, которого она коснулась за секунду до того, как вонзить в него кинжал.

Чтобы он доверился.

И он проклинает всё на свете.

Потому что он должен это сделать, потому что хочет. Доверие, однако, не имеет ничего общего с порывом, толкающим его броситься следом, убить того Ворона, что притворялся Эмбером, и вернуть её.

Как долго он выдавал себя за него? И как давно она это знала?

Волк сбивает костяшки в кровь о камни моста. Он чувствует, что у него не осталось сил бороться с самим собой.

Он потирает ушибленную руку, глядя на дорогу, уводящую её прочь.

— Будь ты проклята, Одетт.

— Что ты делаешь?

Хриплый голос заставляет его напрячься, но опасность миновала. Это Арлан; он неуклюже поднимается на ноги, и на его шее уже не осталось и следа от раны, что перерезала ему горло. Лишь воспоминание в виде крови на коже и мундире; следы пальцев, которыми Одетт сжимала его лицо, вымаливая ему жизнь.

— Арлан! Ты?..

Кириан бросается к нему и кладет руку на плечо, но Арлан тут же стряхивает её.

— Я в порядке, — заканчивает он. — Благодаря Одетт. Почему ты не бежишь за ней, Кириан?

Кириан понимает: теперь Арлан знает правду, его разум начал связывать нити воедино… хотя и не все, времени не хватило.

Ему чудится гнев в его глазах. Чудится боль.

Он знает это чувство; он испытал нечто очень похожее, когда осознал, что месяцами влюблялся в женщину, о существовании которой даже не подозревал. Он думает: быть может, сейчас Арлан осознает, что месяцами любил сестру, которая вовсе ему не сестра.

— Потому что я обещал ей этого не делать.

— Я стоял рядом, когда вы говорили. Ты ей ничего не обещал, — отрезает он.

Кровь засыхает у него на виске — память об умоляющих пальцах, пытавшихся удержать его в живых. Она обрамляет его зеленые глаза, так похожие на глаза Лиры, теперь темные и остекленевшие.

— Мы дали это обещание друг другу давным-давно, — отвечает тогда Кириан и отводит взгляд от дороги, по которой так жаждет пойти. Он закрывает глаза, устало. — Я не всегда его сдерживал, но сдержу сейчас.

Волк сжимает волю в кулак. Он глушит голос, что кричит ему следовать за ней, заставляет умолкнуть вопросы, сомнения и жгучий страх при воспоминании о снах с Эрио.

Он подходит к телу павшего короля и прижимает два пальца к его шее. Еще дышит. Еще жив.

Он выпрямляется. Смотрит вниз, на город, и решает вернуть себе солдата, стать тем, кого заслуживают Волки, тем, кто нужен ей.

Теперь он сомневается, сколько правды было в её словах; сколько было сказано ради того Ворона-шпиона. Возможно, возможно… Одетт не верила ни единому своему слову; но даже так Волк знает, что в одном она была права.

Он будет этим воином для них.

Он обнажает меч, но Арлан его останавливает.

Страх и ярость сковывают его ноющие мышцы, а душа, оказавшаяся пугающе близко к костлявым пальцам Эрио, дрожит, словно лист на ветру.

— Кириан, — рычит он.

— Я буду сражаться за Волков. Тебе следует сделать то же самое.

Он поворачивается к нему спиной. Каждая частица его существа уже устремилась в битву, в начинающуюся войну. Но Волк вынужден обернуться, заслышав нетвердые шаги по снегу. Арлан уходит прочь.

— Арлан… — предостерегает он.

Он не успевает договорить.

— Я ей ничего не обещал, — отвечает мальчик, только что потерявший сестру.

И срывается на бег.

***

Чуть ниже возвышается мост, сделанный не из камня. Он состоит из обещаний, связи и той или иной лжи.

Ева нашла своего командора, защищающего этот вход во дворец. Небольшое замерзшее озеро покоится у края крутой лестницы, на которой командор противостоит прибывающим солдатам.

Ева еще не смогла приблизиться к ней. Их слишком много, и она даже не знает, где они находятся. Предатели Эльбы лезут отовсюду, некоторые даже без доспехов, и она до последнего момента не знает, атаковать их или пропустить. Они внутри дворца, они прибывают из города и из порта, бегут между деревьями и статуями сада, и неопределенность уже стоила ей пары испугов.

Нирида продолжает сражаться в одиночку, слишком далеко, слишком…

Мужчина, которого командор не заметила, выходит ей навстречу. Это происходит быстро, так быстро, что Ворон не успевает толком осознать.

В день, когда рушатся старые мосты и возводятся новые, командор теряет равновесие и рушится с куском лунной стали, застрявшим в ребрах, на ледяную поверхность озера, которая ломается под тяжестью её доспехов.

И она тонет.

Голос, рожденный из её самых глубоких кошмаров, говорит девушке, что это её судьба: видеть, как снова и снова умирают те, кого она любит и кого обрекает.

Если бы Ева не была так сильна, она бы застыла, плакала бы, глядя, как та уходит. Но покорность смирения не для неё.

Она отбрасывает сдержанность, достает своей силой того, кто вонзил сталь в Нириду, а затем и тех, кто идет следом. Она обрушивает вход во дворец на головы тех, кто пытается выйти, и говорит себе, что позже спросит, кто это был — свои или предатели.

Ева готова оплакивать невинных, которых убьет сегодня, лишь бы ей не пришлось оплакивать её.

Она больше не сомневается. Больше не спрашивает себя, кого уничтожает её сила.

Она зачищает окрестности сада, маленький лабиринт за спиной. Сносит статуи, ломает пополам лестницы, спускающиеся к этой стороне города, и, когда заканчивает, использует магию, чтобы вытащить Нириду из воды.

Та кашляет и сама переворачивается на снегу, ползет, раня руки, которыми хватается за клинок, вонзенный под грудь, и дергает его в рефлекторном порыве, заставляющем кровь хлынуть потоком из тела.

Когда Ева оказывается рядом, серые глаза Нириды широко распахнуты от шока, губы начинают синеть, а бледные щеки окрашиваются в болезненный багровый оттенок.

Ева кладет руки на рану. Она не позволяет себе ни мгновения колебаний, ни неуверенности.

Нирида должна жить. И она должна её вылечить.

И она это делает. Она использует каждую частичку себя, чтобы закрыть эту рану, а затем и остальные, чтобы высушить её доспехи и согреть её ледяное тело, её золотые волосы, губы, которые она уже пробовала однажды.

— Ева, — шепчет командор. — Ева… — повторяет она, когда та не обращает внимания.

Она кладет руку поверх её рук. — Ведьмочка. — Ева смотрит на неё. Глаза полны слез. — Достаточно. Не трать силу. Я в порядке.

— Ты в порядке?

Рядом с ней расколотый лед озера всё еще качается, издавая трескучий звук. Снег холодит колени Евы, но Нирида, медленно приподнимаясь, не чувствует холода, потому что магия ведьмы защищает её.

Она проводит рукой по её лицу и забывает, что мысли нужно держать при себе. — Ты такая красивая. — А потом она запрокидывает голову и смотрит на разрушенный вход. Снова смотрит на Еву. — И такая жестокая.

— Я тебя спасла, — резко отвечает та.

Смех пронзает её, и боль заставляет немного согнуться. Ева замечает это и наполняет её своей магией еще больше.

— Нет. Хватит, — пытается остановить её Нирида.

Она хватает её за руку, за лицо… и когда запускает пальцы в её черные волосы и осознает, насколько они близки, ей остается лишь молить богиню Мари о поцелуе Евы.

Но её здесь нет. Лишь я наблюдаю за ними… И на самом деле им повезло, потому что я всегда питал слабость к тем, кто любит вопреки боли, ранам и смерти.

Я позволяю своему голосу в форме мысли достичь ведьмы: А что, если бы твой командор умерла?

Это стрела прямо в сердце.

Потому что Ева сдерживает рыдание, наклоняется вперед и хватает Нириду за нагрудник доспеха, прежде чем поцеловать её с самозабвением и неистовостью. Поцелуй настолько глубок, что командор чувствует боль в губах, ощущает безнадежность и жажду, когда обнимает её за талию, усаживает к себе на колени и на несколько очень опасных мгновений забывает, что идет война.

Но время замирает лишь на секунды, и когда Ева отстраняется и смотрит воительнице в глаза, та уже знает, что слетит с её губ:

— Это не может повториться.

Она поднимается с земли. Звук приближающихся солдат отдается в ушах.

— Ева… — Она быстро встает. Хотя боль сохраняется, разорвана лишь кожа доспеха; её собственная кожа цела. Её сердце, однако… — Мы поговорим позже.

— Нет. — Она качает головой. — Я не желаю этого, командор, и не хочу больше об этом говорить.