И она не видит тень, что притаилась у окна: извилистый силуэт с острыми ушами, вытянутой мордой и пышным хвостом. Зато вижу я. Я прихожу к ней.

— Твои смертные молятся мне, сами того не ведая, — приветствует он меня.

Если Ева или Нирида посмотрят сейчас в окно, они увидят две страшные тени во тьме, слишком похожие на Азери, слишком похожие на Гауэко.

— Перестань вмешиваться, Азери. Ты знаешь, что именно эти смертные важны для нашей войны. Его хвост небрежно дергается. — Я пока не заключал с ними никаких сделок. Просто наслаждаюсь ложью, которую они рассказывают самим себе и другим.

Пока.

— И заодно подпитываешь её. — Что я могу сказать? Кушать-то надо. — Будь осторожен, Азери, — предупреждаю я. — Я не хотел бы сражаться в этой войне один.

Сражаться без тебя. Убить тебя раньше.

Слова, оставшиеся непроизнесенными, парят снаружи дворца, между нами двумя, и лис это понимает. Однако я ему не доверяю. Он слишком хитер, настолько, что, возможно, грешит самонадеянностью. Настолько, что, возможно, осмелится переступить черту и бросить мне вызов снова.

Глава 19

Одетт

Поцелуй на вкус как обещания, как возможности. Как жизнь, которой не было, и другая, которой не бывать.

Поцелуй на вкус как будущее, которое, хоть и зыбко, могло бы стать реальностью, если мы переживем войну.

Я бы тысячу раз спустилась в ад ради одного-единственного его поцелуя.

И мне хотелось бы сказать ему, почему однажды я уже сделала это.

Хотелось бы признаться, что за этим стоял эгоизм: ведь я не смогла бы жить в мире, где нет его.

Но я боюсь.

Я достаточно храбрая, чтобы признать: произнести это вслух меня ужасает, — но недостаточно, чтобы всё-таки сделать это.

Поэтому я целую его. Поэтому в поцелуе снова говорю ему всё, что не в силах облечь в слова признания. Его большие ладони обхватывают мою талию и притягивают к себе, а мое сердце бешено колотится о его грудь. Когда ласка его языка направляет поцелуй к чему-то слишком личному для столь людного места, мне приходится упереться ладонями в его грудь и слегка отстранить его.

Хотя дистанцию создаю я, говорит он, не отрываясь от моих губ, шепча: — В другой жизни осмелиться взять тебя за руку было бы самым сложным, что мне пришлось бы сделать за сегодня.

— Без войны, которую нужно вести? Без обещания королю, которое нужно выполнить? — спрашиваю я слегка надломленным голосом.

— Без войны, без королей, — повторяет он.

Его руки всё еще на моей талии. Его губы — на расстоянии взмаха ресниц.

— А после того, как взял бы за руку, что дальше? — шучу я, хотя голос звучит немного хрипло, немного дрожит. — Мы бы заскучали, капитан.

— А после я бы тебя не отпустил. — Я чувствую его улыбку, когда он придвигается ближе и прижимается лбом к моему лбу. — Уверяю тебя, я бы не позволил нам заскучать.

Хотя я знаю, что это провокация, в этой улыбке и закрытых глазах есть что-то нежное. В его интонации есть что-то мягкое и ласковое, что не дает мне рассмеяться.

— Горячий шоколад после прогулки по снегу, — предлагаю я. — А потом, может быть, мы могли бы сходить в театр.

— Приготовить что-нибудь ужасное вместе, выбраться поужинать чем-то приличным попозже… заниматься любовью всю ночь, проснуться у камина… — продолжает он.

Я сглатываю. — Звучит неплохо, такая жизнь.

Кириан отстраняется. Его глаза гармонируют с окружением: со сверкающим снегом, с замерзшим озером, с розовыми кустами под белым покровом… и, несмотря на это, в них светится тепло.

— Поищем место, где можно выпить этот шоколад? — предлагает он.

Потому что это всё, что мы можем себе позволить: миг, в котором возможно всё… даже простая жизнь рядом с ним.

И я соглашаюсь.

Утром Эгеон снова присылает гонца с подарком.

На этот раз это диадема: черные и красные бриллианты, оправленные в изящные золотые линии, которые вычерчивают красивые цветочные узоры вокруг моего лба, когда я её примеряю.

На этот раз записки нет.

— Красивая, — замечает Кириан, полулежа на кровати.

— Это послание, — замечаю я. — И ответом будет то, надену я её или надену то платье.

Он смотрит на меня долго и задумчиво. Затем его взгляд перелетает к шкафу, набитому одеждой, которую нам выдали в первый день.

— Тебе нужен свой гардероб, — отмечает он.

И я согласна.

Поэтому я спускаюсь в город с Арланом и Эмбером, который присоединяется в последний момент, и мы проводим день за покупками. Мы заходим в самые дорогие лавки, те, что ближе к дворцу, а также в те, где не шьют платья на заказ.

Как и вчера, это приятный мираж.

У Арлана поначалу паршивое настроение, но и он, кажется, позволяет себе попасться в ловушку этой иллюзии, и его нахмуренный лоб немного разглаживается, пока я не чувствую, что могу спросить.

— Ты переживаешь из-за условий Эгеона? — догадываюсь я.

Эмбер, глядя на меня с пониманием, кивает так, чтобы Арлан не заметил.

— Мне это не нравится, — заявляет брат Лиры, кутаясь плотнее в плащ, защищающий от холода. — Эта власть ему не принадлежит, а он хочет её присвоить.

— Мы тоже получим что-то взамен, — шепчу я и проглатываю правду: мне это тоже не нравится, я тоже не согласна с решением, которое Ева приняла самостоятельно.

Вчера мне удалось избегать её остаток дня, а сегодня она не пришла меня искать, так что поговорить с ней я не смогла.

— Эрея только что вернула свою королеву, — признается он тише. Эмбер как раз остановился перед витриной галантереи, где выставлено множество разноцветных лент с красивыми узорами, и указывает на ту, что хорошо подходит к платью, которое мы заказали у модистки, где только что были. — Что будет после того, как они поженятся; после войны? Эгеон не оставит Илун.

— Им вовсе не обязательно жить при одном дворе, — отвечаю я. Я тоже останавливаюсь у лент, висящих перед нами, и думаю, что у Эмбера хороший глаз. — Это будет просто политический брак.

— А что будет, когда у них появятся дети? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему, словно меня пружиной подбросило. У него раскраснелись щеки и нос от холода.

— Дети? Не обязательно…

— Они монархи, — возражает он удрученно. — Конечно, у них будут дети. Они не могут их не иметь, иначе линия преемственности окажется под угрозой, а ни одна из территорий не может рисковать гражданской войной, когда мир так хрупок.

У меня всё внутри переворачивается, потому что он прав, и я уже не знаю, как его утешить.

Мне приходится отвести взгляд, уставившись в витрину.

Нужно поговорить с Евой как можно скорее. Я знаю, она говорила серьезно, когда обещала не впутывать меня, но к этому моменту она уже должна бы знать: я не позволю ей нести такой тяжкий груз в одиночку. Поэтому я и разозлилась. Решила она это одна или нет, я буду чувствовать себя обязанной.

Но ребенок — это другое. Это то, что лишало меня сна еще тогда, когда я была частью Воронов и смирилась с тем, что моя жизнь будет посвящена только делу. Теперь же, когда я надеюсь на реальное будущее, представить себя повязанной такой великой ложью, затрагивающей столько людей, продолжающей лгать поколение за поколением… меня тошнит. И я не думаю, что смогу быть частью этого.

— Зайдем сюда, — предлагаю я, потому что больше ничего не могу сказать, не могу утешить Арлана; тем более, когда он тоже втянут в эту ложь.

— Не волнуйся, — вмешивается Эмбер, придерживая дверь, чтобы пропустить нас двоих. — Королева знает, что делает. Она что-нибудь придумает, правда, Одетт?

То, как он смотрит на меня, заставляет думать, что действительно может быть какой-то выход, но я не понимаю, что он имеет в виду. Я списываю его взгляд на желание найти союзника, чтобы успокоить Арлана, и тоже вхожу в лавку.

Лицо Арлана остается мрачным, когда мы выходим оттуда, но на этот раз я не пытаюсь его приободрить, так как мне нечего сказать ему в утешение. Это он останавливается посреди мостовой по пути к следующему магазину и ждет, пока мы обернемся.

— Я ведь только что вернул её, — шепчет он.

В моей груди разверзается дыра — темная, гнилая; дыра, которая засасывает всё и заставляет меня чувствовать себя чудовищно несчастной.

Что я могла бы ему сказать? Что он её не потеряет? Что сестра будет любить его, что бы ни случилось?

Потому что правда в том, что он так и не вернул её, и Лира, вероятно, никогда не любила его так, как он того заслуживал.

— Арлан… — бормочет Эмбер. — Ты не…

Прежде чем он солжет, сам того не зная, я делаю пару шагов вперед и, не давая ни одному из нас возможности выпустить из рук пакеты, обнимаю его так крепко, что от неожиданности он оступается.

Думаю, он ждет, что я что-то скажу, но поскольку я молчу, удивление сменяется чем-то иным, и мгновение спустя я чувствую его руку на своей талии, неловко обнимающую меня. Объятие крепкое, но короткое, и когда я отпускаю его и вижу, что глаза у него слегка расширены, он бормочет хриплым, неуверенным голосом: — Спасибо. — Не за что… — отвечаю я, чувствуя себя такой же неловкой.

По крайней мере, хмурое выражение исчезло, и грусть немного рассеялась, пусть лишь самую малость…

Мы не возвращаемся во дворец сразу. Заходим в таверну, где на нас пялятся, пока мы проходим, — возможно, из-за воинственного вида Арлана или из-за свертков, что мы несем. Однако никто не решается подойти. Мы садимся за дальний столик у окна, и я расспрашиваю Арлана о годах, проведенных вдали от дома. Он говорит, рассказывает о доме, который стал его очагом, о матери Эмбера, о его отце, о любви к своим названым братьям…

Глупое замечание, мысль вслух — вот что нарушает это приятное спокойствие, когда Арлан рассказывает историю, которая заставляет Эмбера смеяться, а я бормочу: — Ты всегда был безнадежен в стрельбе из лука.

Я делаю это нечаянно и осознаю сразу же. Арлан смеется, поэтому до него доходит чуть позже, чем до меня. Он смотрит на меня, кивает, а потом выдает: — Откуда ты знаешь?

В его словах нет подозрения или злого умысла. Он не чувствует недоверия, и развеять тень сомнения должно быть легко, но я нервничаю. Нелепая ошибка, ошибка новичка, какой я не совершила бы даже в первые годы обучения в Ордене. Я сглатываю, улыбаюсь и готовлюсь выдать ложь, которая слетит с губ легко, но тут вмешивается Эмбер: — Потому что ты так начал историю, балбес, — отвечает он с теплотой, и оба снова смеются.

Я тоже улыбаюсь, но не могу не посмотреть на Эмбера. Он правда это сказал? Он правда так начал свой рассказ? Я думала, что нет, но, видимо, вся эта ситуация с Лирой и Эгеоном влияет на меня сильнее, чем я полагала. Так что я вздыхаю и снова погружаюсь в их истории и спокойную атмосферу.

Когда Эмбер отходит к стойке за выпивкой, которая никому из нас троих не нужна, я пользуюсь моментом, чтобы вернуться к теме, которую мы затронули лишь вскользь. — Ты долго жил при дворе короля Девина, прежде чем родители Эмбера забрали тебя к себе?

Арлан потирает затылок. — Несколько месяцев, да. — Вы с королем кажетесь близкими, — прощупываю я почву.

Я всё еще помню тот разговор, который подслушала без спроса: удивительно торжественный тон Девина, плохо скрытую обиду в словах Арлана, даже если со мной он всегда говорил с благодарностью о том, что король для него сделал. — Он позаботился обо мне, когда я был совсем один, — признает он.

И снова эта благодарная улыбка. И тот же бегающий взгляд, когда он хватается за кружку и собирается сделать глоток, прежде чем осознать, что она пуста. — Тогда почему ты на самом деле уехал из его двора? Неужели действительно из-за атмосферы?

Арлан удивляется. Я кусаю губы. Мне не стоило этого спрашивать.

— Думаю, он не очень понимал, что со мной делать, — признается он. На этот раз в его улыбке сквозит горечь. — Я был принцем без власти, без короны, без территории и без семьи, которая любила бы меня… И несмотря на то, каким Девин выставляет себя, в нем гораздо больше, чем просто легкомыслие и распутство. Он только унаследовал трон, пытался узаконить свое положение, укрепить власть и сохранить мир… Ему было о чем думать, а я был нерешенным вопросом очень малой важности.

Я поджимаю губы. Я могу это представить. Он уехал один из двора Львов в Сирии, оставив позади сестру, которая от него отреклась. Он никого не знал в Нуме и зависел от доброты других, чтобы выжить. Теперь я вижу это, кажется, понимаю, откуда бралась та ярость, с которой он обращался к королю. Под искренней благодарностью скрывается обида, потому что, когда тот отослал его к родителям Эмбера, он снова почувствовал себя брошенным.

— Не думаю, что кто-то, кто знает тебя хорошо, хоть на секунду поверит, что ты — вопрос малой важности.

Арлан смотрит на меня так, будто не понял. Потом я понимаю, что он просто не знает, что сказать.

Мы выпиваем еще, пока снаружи снова идет снег, и не возвращаемся во дворец, пока метель не утихает. Я ищу Кириана, но один из наших людей говорит мне, что он тренируется с солдатами, а командор, судя по всему, на совещании по поводу атаки на Сулеги. Решив подождать её в её покоях, я обнаруживаю, что они не пусты.

Ева встает с кресла, в котором полулежала с книгой, как только видит, что я вошла. Она откладывает книгу на подлокотник и смотрит на меня так, как я не думала, что Ева когда-либо посмотрит: с раскаянием. Огонь потрескивает в очаге, наполняя комнату приятным теплом. Гнев за решение, которое она приняла в одиночку, овладевает мной на мгновение, и я уже готова развернуться и уйти, но тут вспоминаю слова Арлана, его тревоги, а теперь и свои собственные… и остаюсь.

— Я тебя искала, — говорит она вместо приветствия. Голос резкий, но мягче обычного.

— Знаю. Я не хотела, чтобы ты меня нашла. Я потираю руки, всё еще замерзшие после улицы.

— Что ж, спряталась ты хорошо. На ней длинное зеленое платье и накинутый на плечи плащ в тон, вышитый золотой нитью, и я сразу понимаю, что эту одежду выбирала не она. Её выбрала Лира.