Губы Одетт показываются из-под белой оторочки её плаща. — За руку? — уточняет она.

Я хотел бы сказать ей, что дело не только в этом, но, кажется, не нашел бы слов, чтобы объяснить, поэтому просто киваю. — Но мне нравится.

Мы идем по коридору. Свет играет меж каменных колонн и высекает искры в рыжих волосах Одетт. Её пальцы мягко сжимают мои. — Мне тоже, — шепчет она, очень тихо; так тихо, что мне приходится напрячь слух. Она говорит это как признание, или, возможно, как признание поражения, словно у каждого слова есть цена, и я гадаю почему.

Я подношу её руку к губам и оставляю на ней поцелуй, думая о том, что война слишком близко, чтобы любовь ощущалась как поражение. Это победа, победа сердца, но я снова не нахожу слов; по крайней мере таких, которые не заставили бы её сбежать.

Мы продолжаем идти без цели, позволяя коридору вести нас, пока он не выводит в сад — маленькую гавань покоя посреди города, вдали от шума рынков и таверн. Маленький оазис, который, несмотря на холод, не пустует.

Озеро, которое, должно быть, соединяется с рекой, оставшейся у нас за спиной, открывается в центре, в небольшой низине. Поверхность замерзла, и слой льда, должно быть, достаточно толст, раз несколько человек рискнули прогуляться по нему. Ребенок проверяет надежность опоры у берега, держась за руку отца, который вышел вперед, подбадривает его и дразнит, пугая так, что малыш отпрыгивает назад и заливается звонким смехом. Две старушки тоже гуляют под руку, поверяя друг другу секреты. Пара сидит на каменной скамье, с которой им пришлось смахнуть снег. Позади раскинулся розарий с десятками цветов, которые остаются нетронутыми, которые выживают.

Вдали, за верхушками сосен, снова виднеются крыши городских домов.

— Ты… когда-нибудь была влюблена?

Одетт на мгновение замирает. Хотя она улыбается, но слегка съеживается под плащом. — Легкая тема для разговора, да, капитан? — Поскольку я не отвечаю, она отводит взгляд, устремляя его куда-то на замерзшее озеро, и отвечает: — Да.

— Что случилось?

Одетт удивляется моему вопросу. Она смотрит на меня так, словно не понимает, а спустя несколько мгновений качает головой.

— Орден, — отвечает она. — Мы не могли иметь личную жизнь; нам не позволяли. Мы знали, что в тот момент, когда наше обучение закончится, нам придется попрощаться, так и случилось.

Я задерживаю дыхание, осознавая кое-что. — Значит, до того как ты прибыла ко двору Эреи, ты была с..?

Мы медленно пробираемся через снег. — Нет. — Она закрывает глаза. — Он уехал задолго до этого.

Я обдумываю это несколько секунд, потому что у меня много вопросов, но я не знаю, как их задать, чтобы не перейти черту. — Он или она?

— Он, — отвечает она. — Алекс, — добавляет она к моему удивлению. Я не ожидал услышать имя.

— И вы просто… попрощались?

Одетт останавливается посреди снега. Птица заводит веселую трель, которой отвечает другая каждый раз, когда первая замолкает. Одетт встает передо мной. — О чем ты меня спрашиваешь? — уточняет она с вызовом. — Люблю ли я его до сих пор?

У меня в горле встает ком; не только от её слов, но и от того, что они подразумевают, ведь я был достаточно глуп, чтобы не спросить об этом раньше, чтобы не спросить об этом самого себя. Я так мало о ней знаю… Она не хотела мне много рассказывать. Возможно, не могла.

— Нет, — отвечает она, прежде чем я успеваю выдавить неуверенный ответ. — Я больше не влюблена в него, Кириан. Однажды я верила, что буду способна на всё ради него, даже предать Орден, но он был с этим не согласен. Он обещал, что сбежит со мной, но уехал выполнять свою миссию, а потом и я покинула Орден, чтобы стать Лирой.

Она поднимает пальцы свободной руки и внимательно их разглядывает. Кончики покраснели от холода.

— Я рад, что ты была не одна, — осмеливаюсь сказать я.

Одетт удивленно смотрит на меня. Я вижу, как она сглатывает. — Я тоже. — Она моргает, когда снежинка повисает на её длинных ресницах. — У меня были друзья.

— Элиан, — вспоминаю я.

Я сжимаю её пальцы крепче, когда она улыбается. — Элиан, Алекс и Леон. Мы четверо готовились к разным подменам, но все под началом одного мастера, Бреннана.

— Вы с Евой не ладили, верно? — Она была сущей мегерой, — бросает она, и напряжение немного спадает. Я смеюсь. — Но они… они и правда были для меня семьей. Мне повезло, — добавляет она. — Не все могли бы сказать то же самое.

— Ты думаешь о них?

Она придвигается ко мне чуть ближе, почти незаметно, едва уловимо. — Не часто. — На губах появляется грустная улыбка. — Может, это делает меня ужасным человеком, но… я стараюсь этого не делать. Когда всё это закончится, я помогу Еве уничтожить Орден. Мы сорвем с них маски и расскажем всем этим украденным детям, кто они на самом деле. Я знаю, многие предпочтут смерть, чем поверят нам. И знаю, что некоторым придется умереть. — Она замолкает на несколько мгновений, словно потрясенная собственными словами. — Не знаю, что будет с теми Воронами, что уже внедрены, как Алекс или Леон. Я никогда не видела их истинных лиц, как и они моего. Не знаю, смогу ли я как-то донести до них правду и захотят ли они её слушать… Надеюсь, что да.

— Я буду рядом, когда это случится.

Одетт поднимает наши сцепленные руки к лицу и дышит на них, согревая своим теплом. Она могла бы сделать это магией, но так лучше; интимнее.

— Помню, ты обещал помочь мне узнать правду, — бормочет она, не отрываясь от наших пальцев. — Но теперь, когда я её знаю, теперь, когда я вернулась домой… — Она оглядывается по сторонам. — Ты не обязан выполнять это обещание. Ты знаешь, я всё равно помогу выиграть эту войну.

Я легонько тяну её за руку и на этот раз сам подношу её к губам, чтобы поцеловать холодные костяшки. Затем наклоняюсь к ней. — Возможно, это прозвучало неясно — моя вина, если так, — но я бы тоже пошел за тобой в ад.

Что-то дрожит в зеленых глазах Одетт, глазах цвета лесов моего дома, цвета магии и свободы. Она не отвечает, ей это и не нужно; потому что всё, что она хочет сказать, она говорит мне без слов. Она проводит холодными пальцами по моим щекам, запускает их в мои волосы и тянет меня к себе, заставляя наклониться ниже, чтобы поцеловать.

ЭТЧЕХАУН

Нирида годами видит тень. Она замечает её лишь краем глаза и настолько привыкла, что не обращает внимания. Лишь в редкие мгновения она задается вопросом, что это такое — когда тревога переполняет душу, когда страх смыкается вокруг горла и сжимает так сильно, что становится трудно дышать.

Тогда она слегка поворачивает голову и в этом слепом пятне, наполовину сотканном из воображения, ей кажется, что она видит тень своей сестры. Она видит её в красивом платье, но залитом кровью, и та часть её сознания, что считает это игрой воображения, ненавидит себя за то, что не может видеть её иначе: не может представить её в одном из любимых чистых платьев, с пшеничными волосами, в которые вплетены цветы, собранные вместе с матерью, босой, бегущей по лугу у их дома летом…

Она ненавидит себя за то, что видит её в платье, в котором та умерла, вся в крови, когда после смерти отца позволила выдать себя замуж за одного из дворян, которых Львы хотели посадить в Эрее. Она сделала это только для того, чтобы убить его в брачную ночь и забрать с собой столько солдат, сколько сможет.

Командор вынуждена закрывать глаза, пытаясь не видеть её. Но она не знает, что не ей выбирать, как является сестра; та принимает форму, которая должна потрясти её — невозмутимую, холодную, сильную Нириду.

Её сестра стала Этчехаун. На языке магии etxe означает «дом», а jaun — «хозяин».

Она стала хранительницей своего дома в тот миг, когда покинула план смертных. Она никогда не думала об этом, о том, что будет после, но когда пришел час, ей не пришлось размышлять: она осталась ради неё, ради Нириды. И всё потому, что в свои последние мгновения она боялась не за свою жизнь, а за мать и сестру, которых оставляла одних. Если она и жалела о своих решениях, то лишь потому, что тогда поняла: её поступки могут иметь последствия, которые обрушатся на них.

Этого не случилось, потому что мать умоляла, но и уйти тогда она не смогла. Теперь она дух-защитник, который не перейдет в обитель Мари, пока этого не сделает и Нирида. Их судьбы связаны.

Она мало что может сделать, когда Нирида в бою и кажется наиболее уязвимой. Она не может отвести удар противника или укрыть её от града стрел. Но она может напомнить ей о цене идеалов. Может напомнить, ради чего она должна оставаться в живых.

Поэтому она является ей такой. Поэтому напоминает своей пролитой кровью, что Нирида должна жить за тех, кто не может, должна сражаться, чтобы никому больше не пришлось вот так терять сестру.

Иногда это не работает. Иногда же её присутствие возымеет эффект — как в ту ночь, когда снаружи стоял лютый холод, а внутри бушевали страшные чувства.

Командор только что видела, как её друг сражался с двумя урсуге, древним ужасом, о существовании которого она и не подозревала; наблюдала, как её подруга ломала шеи этим тварям, а затем слышала, как её надежды были отданы на откуп невозможному решению. Теперь, пока остальные ищут выход, сестра является ей.

Нирида видит её краем глаза. Если она попытается взглянуть прямо, силуэт испарится, словно его и нет. Сбоку она видит её четко: бледное окровавленное платье, кожа, всё еще хранящая золотистый оттенок, какой была при жизни. Но лица разглядеть не удается. Она не знает, какое у неё выражение, но боится представить, что на нем застыло страдание.

Она хочет уйти, когда уходят остальные. Хочет броситься бежать прочь от боли и невозможных решений, но присутствие сестры напоминает ей, почему та погибла и почему теперь сражается она сама; и она спрашивает себя, какой во всем этом смысл, если не ценить жизнь, что теплится среди стольких смертей.

Она остается в комнате Евы. И сестра исчезает.

— Тебе лучше уйти, — говорит ей девушка. — Лучше? — переспрашивает Нирида. — Для твоего же блага, — отвечает та.

Командор делает шаг вперед. Смотрит на неё сверху вниз, ловя каждый жест, следя за интонациями голоса, за движением горла при глотке. — Я тебе не подхожу, — добавляет та, набираясь смелости. — А что ты знаешь о том, что мне подходит? — бросает вызов Нирида, делая еще шаг. — Может быть, в другой жизни, лучшей, более простой. Не в этой, — шепчет Ворон. — У нас нет других жизней, Ева. Это всё, что есть.

Ева колеблется. Подносит руку к груди, к месту, которое считает разбитым, и пальцы сжимают ткань рубашки, ища, за что уцепиться, что-то, что заставит её быть сильной за двоих. Она не находит.

— Я не хорошая, — шепчет она, и произнести это вслух стоит усилий. Командор Волков этого не знает, но Ева давно повторяет это себе в тишине. Делает это с тех пор, как много лет назад ей дали маску, которую она должна была носить, и уверили, что её жизнь не имеет ценности, если не посвящена высшему благу. Делает это с тех пор, как проиграла первое испытание, и наставница избила её. Делает это с тех пор, как однажды ночью впервые заплакала перед товарищами, и все притворились, что не слышат её рыданий.

— Я тоже, — выносит вердикт командор. Ева фыркает. Думает, что та не ведает, что говорит.

Но Нирида игнорирует её. Она тянется к поясу, на котором висит оружие, расстегивает его, снимает ножны с мечом из лунной стали и кладет их на комод в гостиной. Затем снова смотрит на неё.

— Я достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения, честная, чтобы знать, чего хочу, и смелая, чтобы попросить об этом. А сейчас я хочу снять остальное оружие, раздеть тебя и провести с тобой остаток ночи. Попроси меня уйти, и я уйду; я не стану пытаться снова. Позволь мне остаться, и я останусь… со всеми вытекающими последствиями.

Ева не отвечает. Возможно, ей самой не хватает смелости сделать это; но она уже приняла решение. Поэтому она поднимает руки, и её пальцы обхватывают предплечье Нириды. Поэтому она медленно расстегивает ремешок, крепящий маленький кинжал, спрятанный там. Поэтому она кладет это оружие на комод и ждет, когда командор выполнит свои обещания.

Она сглатывает, потому что знает: эту битву она выиграла и пленных брать не собирается.

Встреча их губ — не то, что воображала Ева. Она смела фантазировать о требовательных руках воительницы, о её порывистых ласках и решительных, прямых движениях. Поэтому она удивляется, когда Нирида берет её лицо в ладони и целует осторожно, словно она тоже много думала об этом поцелуе и сейчас хочет убедиться, что делает всё правильно.

То, как она направляет её шаги, толкая к спальне, властно, но в этом действии нет той необузданной страсти, которую Ева вызывала в своих самых грешных снах. На самом деле, Ева думает, что это нежно. В руках командора нет колебаний, но она останавливается, чтобы понаблюдать за реакцией, когда целует её в шею, когда пальцы скользят под юбку или когда язык ласкает изгиб груди.

Ева обещает себе, отдаваясь течению, что если Нирида не уйдет, когда всё закончится, она выгонит её сама. Обещает себе, что они не будут спать вместе, что не проснутся в одной постели. Но Нирида не уходит, и она её не выгоняет.

Нирида засыпает. Она же не может сомкнуть глаз. Она видит темное море за окном, свет маяка, предупреждающий моряков. Слышит, как ветер постукивает в окна, а поверх всего этого чувствует тяжесть руки Нириды на своей груди, ощущает мягкое касание кожи девушки к своей, вдыхает нежный аромат её волос, смешанный с запахом кожи её доспехов. И думает о войне. Думает о семье, которая могла бы у неё быть с родителями в Экиме, если бы её не вырвали оттуда. Думает об Амите и об улыбке, которую никогда больше не увидит. Думает о Воронах, об Ордене, о наставнице. Думает обо всех своих ранах, обо всех шрамах, которые никогда не оставят следа на теле, но навсегда останутся в самых потаенных уголках души. Думает, что это жаль — что всем приходится продолжать жертвовать собой. Столько смерти, столько ненависти, столько крови… Думает, что она уже сломлена. Думает, что может предотвратить, чтобы сломались другие.