Почему? Почему её клинок не ранил его?

Зверь готовит новый удар — и я знаю, что он сокрушит её. Я бросаюсь вперёд, без всякого плана.

Это катастрофа. Абсолютная катастрофа. Существо отшвыривает меня одним ударом, даже не разжимая хватку на Нириде. Она бьётся, пытается достать его ногой — но промахивается. Второй удар превращает её в мягкую тряпку у него на руках.

Её колени подгибаются, пальцы слабо цепляются за его руку. И прежде чем я успеваю среагировать, удар ногой, тот самый, что предназначался мне, обрушивается в грудь. Воздух вырывается из лёгких. Сила такая, что ему даже не нужно поднимать ногу вновь — он просто давит на меня всей тяжестью.

Я хватаю подошву обеими руками, но понимаю — бессмысленно.

Один неверный удар — и нас сотрёт.

Демон хохочет, зная, что мы в его власти. Но замирает, заметив: Нирида пытается что-то сказать.

— Что? Что ты бормочешь? Просишь пощады? — шипит он.

Я пытаюсь вывернуться, но он давит сильнее, и боль пронзает рёбра.

Тогда он поворачивает голову к Еве. Та поднялась. Её глаза блестят слезами, лицо Лиры сведено ужасом. И демон, сладким голосом, шепчет:

— Ты не закончила миссию, Лира.

Она смахивает слёзы тыльной стороной ладони. Смотрит на Нириду. Понимает, чего та просит. Сглатывает, её губы дрожат.

— Ну же, Лира.

Она подходит к командиру, поднимает руку… И в последний миг глаза её широко распахиваются.

Я слышу слова Нириды, всё ещё слабые, выдавленные сквозь хватку.

— Ева… Ева… Ты — Ева…

И это происходит одновременно: её лицо меняется, сбрасывая чужую личину, и возвращается облик Евы. А вместе с этим — резкий рывок силы. Она разворачивает кисть, и поток энергии обрушивается прямо в деабру.

Удар отбросил Нириду на пол, а меня освободил. Я кое-как поднимаюсь, с болью в боку, и успеваю увидеть, как Ева берёт меч Нириды. Демон пытается подняться, но она не позволяет. Снова швыряет его оземь с яростью и в следующее мгновение оседлывает его, зажав бёдрами. Поднимает клинок над головой — и вонзает прямо в сердце.

Как и прежде, из раны хлещет густая чёрная жижа с отвратительным гнилым запахом. Существо раскрывает рот, будто хочет что-то сказать, но слова умирают вместе с чёрным потоком, стекающим по губам. Потом тело растворяется в тумане.

Первым делом она бросается к Нириде. Держит её за плечи почти отчаянно, поднимает, прижимает к себе, судорожно ищет раны.

— Кириан… — шепчет та, всё ещё оглушённая ударами. — Сначала Кириан.

Будь у меня силы, я бы двинул ей под зад. Но сил нет.

Так что остаётся только смотреть, как Ева моргает, колеблется, и всё же повинуется. Подходит ко мне, быстро осматривает и кладёт ладони туда, где я держу бок.

Облегчение приходит сразу.

Её магия залечивает это и всё остальное. И, не сказав ни слова, она возвращается к Нириде, успевшей подняться. Её пальцы едва касаются носа с нежностью, в которой слышится дрожь.

— Спасибо, что вернула меня, — слышу её шёпот.

— Спасибо, что спасла нас, — отвечает Ева хрипло.

Они смотрят друг на друга — и мне кажется, что моё присутствие здесь лишнее. Всё же я вынужден откашляться.

— У нас нет времени, — напоминаю. — Их больше. Это деабру из Маледикты, они сумели вырваться. Одетт нужна тебе, Ева.

Её взгляд застывает на мгновение. Я вижу вопросы, но она их не задаёт. Просто поднимается, вместе со мной, а Нирида торопливо подбирает меч с пола и натягивает сапоги.

Мы втроём выходим из комнаты. Заворачиваем за угол — и командирша резко спрашивает:

— Почему я не могу их ранить?

— Я тоже не мог раньше, — отвечаю. — Только Одетт, как Дочь Мари.

Она бросает на меня осторожный взгляд, но у меня нет ни ответов, ни времени.

Ева идёт первой. И ещё до того, как мы видим, что ждёт нас в комнате, я читаю по её лицу: она замирает, делает вдох, входит. И я знаю — ещё до того, как открывается картина после схватки Одетт с демоном, — что всё плохо.

Первое, что я замечаю, — кровь. Яркая, алая, растёкшаяся пятном из-под кровати.

Слишком много крови.

Что-то ледяное стекает по моим венам. Холоднее и страшнее любых кошмаров, что рисовал демон.

Ева проходит вперёд. Пробирается через разгромленную комнату, идёт по следу и заглядывает под кровать.

Я понимаю, что перестал дышать, лишь когда она выпрямляется и произносит:

— Это Эмбер.

И добавляет:

— Он жив.

В её голосе слышится изумление. Такое же, как у нас, когда мы снова видим, сколько крови впитали деревянные доски пола.

Нирида бросается к ней, и они вдвоём вытаскивают его наружу. Он без сознания, но дышит. Жилет и рубаха разорваны чудовищными когтями, но кожа, хоть и в крови, цела.

— Одетт, — шепчу я. — Это она его спасла.

— Если этих тварей ещё больше, значит, она вышла им навстречу.

Мы не договариваем. Просто понимаем. Втроём выбегаем в сад, на деревянную галерею — и останавливаемся разом.

Кровь. Отрубленные конечности. Изуродованные тела.

Некоторые палатки, что они ставили на траве, теперь висят лохмотьями. Дальше — ещё ужасы: тело, лицом вниз в пруду, вода которого стала красной; каменный идол с воздетыми руками — теперь повален на землю рядом с изуродованным трупом…

Дождь всё так же льётся, равнодушный к происходящему кошмару.

Я чувствую что-то иное. Тяжесть, которая растёт, давит всё сильнее. Голос зовёт меня — искать её, добраться до неё, уберечь Одетт.

Ева склонилась над умирающим солдатом. Она не может спасти его — лишь облегчает боль, пока дыхание не обрывается. У входа остаются следы крови, тянущиеся к лесу, но мы не идём по ним. Обходим дом, пока не слышим крики, и следуем за ними — на другую сторону сада.

Там, у ручья, что служит естественной границей перед чащей, мы видим её.

Она не одна. Вижу тела на земле: одни изуродованы, другие ещё живы. Вижу Арлана с мечом — и чудовищ, порождённых кошмаром. Две громадные, лохматые, вчетверо больше дикого медведя. Они встали стеной между уцелевшими и смертью.

Тот зов, что тянет меня к ней, душит. Я бросаюсь вперёд — но первой реагирует Ева. Ей не нужно приближаться: она сжимает кулаки, и земля разверзается между деабру и нашими, сбивая их с толку и даря Арлану, уже готовому рухнуть, драгоценные секунды.

Мы втроём бежим, но один из деабру рвётся вперёд, отрезая нам путь.

При своих размерах он ужасающе быстр. Ева не успевает — её молния бьёт в землю, выжигая траву, но зверь прорывается и оскаливается: гнилые длинные зубы, из которых свисает плоть павших. Морда вытянута, как у хиру, испачкана кровью, блестящей на бурой шерсти.

Он бросается к Нириде, зная: ей останется лишь поднять меч, и Ева ударяет вновь — скорее защищая, чем атакуя.

И тут, над его головой, я замечаю, что вторая тварь меняется. Принимает человеческий облик.

Холод стекает по моей спине.

Порой воспоминание о грехе страшнее чудовища.

— Ева! — кричу я.

— Не волнуйся! — откликается она. — Иди к ней! Я разберусь!

Тварь едва скользит по мне взглядом. Я подхожу, вырываю меч и выставляю его вперёд. Она сосредоточена только на Одетт. Её зелёные глаза — прекрасные и безжалостные — упираются в неё, пока та тяжело дышит.

Арлан смотрит в лицо своей сестры — точную копию — с ужасом.

— Лира? — выдыхает он. Голос дрожит.

Но этот кошмар не его.

Лира улыбается Одетт.

— Ты скажешь ему? Или мне сказать?

Одетт стискивает кулак, рычит, поднимает руку — но лишь для устрашения.

Она выжата. Всё, что может — тянуть время.

— Арлан, милый, ты никогда не был хорошим братом.

Его лицо искажается, но я вижу — слова ранили. Эти твари знают, за какие нити тянуть, на какие воспоминания давить, чтобы вытащить душу в её самый тёмный угол.

— Я знала твои тайны, самые грязные и тёмные. Нет, не твой союз с мятежниками. Не твое предательство короны. — Зловещая улыбка. Арлан, потный и запыхавшийся, вздрагивает.

— Не слушай её, — говорит Одетт. — Это не твоя сестра.

Я сильнее сжимаю рукоять. Если Одетт не справится… Она стоит прямо, пытается выглядеть стойкой, но я вижу: усталость давит.

— Конечно, я не она. Я память. Призрак. Приговор. — Её лицо становится серьёзным, жутким. — Я знаю тебя, Арлан. Всегда знала. Потому-то и обрадовалась, когда ты бросил меня. Мне больше не пришлось нести позор делить с тобой кровь.

— Зря стараешься, — Арлан выдавливает слова. — Я знаю, что сестра меня любит.

Существо смеётся. Смех — так похожий на настоящий смех Лиры, что у меня мурашки.

Она бросает игривый взгляд на Одетт.

— Так мне честь рассказать? — Поворачивается к Арлану, лицо искажено презрением. — Я любила тебя когда-то. Когда ты был невинным мальчиком. Но перестала, как только ты стал этим. — Она указывает на него подбородком, оценивая сверху вниз.

— Не слушай, — снова говорит Одетт.

— Ах, Арлан. А вот слушать тебе стоит. Очень даже стоит. — Оскал — с идеальными зубами.

— Я знаю, что это не она. Моя сестра никогда бы так не сказала.

Но голос его дрожит. Он держится за реальность — но кто знает, что ещё этот деабру вытаскивает из глубины его памяти. Как рыбак, тащит сетью из тёмного дна нечто ужасное на берег.

— М-м… Сейчас я бы этого не сказала. Но раньше? Разве раньше твоя сестра не сказала бы тебе прямо то, что ты и сам знал о себе, о своих наклонностях? Какое благородное превращение за несколько месяцев. Сколько храбрости я набрала, чтобы встать против Львов, которым так покорно служила. Какая великая доблесть — защищать магию, которую прежде презирала…

— Арлан, это не твоя сестра, — говорю я, заставляя его взглянуть на меня. — Не она. Ты знаешь это.

— Арлан, милый… — мурлычет она. — Ты же знаешь правду, в глубине души знаешь. Ты давно подозревал, не так ли?..

На зелёном платье в области сердца проступает алая, карминная пятно.

Одетт отступает, потому что этот образ — не из самых тёмных страхов Арлана. Это её собственная память. Её боль. Её страх, вернувшийся, чтобы пытать.

— Я умерла давным-давно. Гораздо раньше, чем мы могли бы встретиться вновь.

— Арлан, — настаиваю я, делая шаг к нему, — это не реально. Не позволяй ей тебя поймать.

Он держит меч обеими руками, и они дрожат.

— Хочешь, расскажу, как я умерла? Кто убил меня?

— Не слушай её, — шепчет Одетт. В её голосе звучит страх.

— А ты ведь не был рядом, чтобы защитить меня. Хотя и пользы бы не было. Тебе ведь больше нравится эта версия меня, да? Если бы ты знал, сам бы вогнал клинок мне в сердце. Иди, подойди ближе… дай я расскажу, кто пронзил меня…

Она делает шаг вперёд и останавливается. Медленно поворачивает лицо к Одетт, которая подняла руку. Я вижу напряжение в её пальцах, силу, сдерживающую чудовище, и понимаю: она его удерживает.

И я понимаю: это шанс. Я бросаюсь вперёд с мечом, но в последний миг тварь замечает — и рассыпается дымом.

Крик Одетт за моей спиной бьёт тревогу.

— Нет!

Ложная Лира уже стоит за Арланом. Его меч бессилен в руках — он не сможет ударить. Её ладони легли ему на шею, почти нежно, и она улыбается Одетт.

Одного движения достаточно — и Арлан мёртв.

За ними Ева сражается с другим деабру, обернувшимся зверем. Грохот страшен: он обрушивает ярость на неё, бьёт раз за разом, пока она, из последних сил, не бросается к самой слабой — к командирше. Чудище уже пошатывается.

— Скажи ему — и я его пощажу, — мурлычет Лира, склоняясь к лицу Арлана.

Он неподвижен. Застывший, в каменном напряжении, прижатый к её груди.

Одетт не двигается, а деабру бросает мне предостерегающий взгляд, когда я делаю шаг.

Все замирают. И тогда эта тварь наклоняется к уху Арлана и шепчет нечто, отчего он распахивает глаза в ужасе.

Мгновение. Один миг — от её губ к его шее. Её пальцы сжимаются.

— Нет! — кричит Одетт. Это вой, пронзающий лёгкие.

Её рука взмывает — и сила вырывается наружу. Обходит Арлана, будто знает сама, кого оберечь, и вонзается в лоб твари. Я вижу, как в центре её лица раскрывается чёрная дыра, разрастается, пожирает плоть. Она обращается в пепел — и вдруг… ничего.

Чёрная пелена накрывает всё. Я слеп.

Даже в самую тёмную ночь есть проблеск света. Но эта тьма иная. Ненормальная. В ней нет утешения.

— Одетт! — зову я.

— Я здесь, — отвечает она тихо.

Тишина. Нет даже шума боя Евы.

— Ты её убила, — говорю я. — Можешь остановиться.

Молчание.

— Одетт? — выдавливает Арлан, голос всё ещё дрожит.

И тогда вспыхивает свет. Факел, что рождается из её пальцев. Я оборачиваюсь и вижу, как свет ложится на её лицо. Она смотрит на меня, потом поворачивается к Арлану и идёт к нему. Свободной рукой ощупывает его лицо, шею.

— Ты в порядке?

На её лице — настоящая забота. Настоящая боль.

— Да… да, — кивает он, сбитый с толку. Его волосы растрёпаны, лоб блестит от пота, а на одежде пятна крови — должно быть, Эмбер.

Рядом с ним струйкой поднимается белесый дым — тело твари распадается.

— Одетт, можешь рассеять тьму?

Она смотрит на меня. Свет из её пальцев бросает тени на прекрасное лицо, когда она медленно качает головой.

— Нет. Я пробовала. Не могу.

Я сглатываю.

— Нирида! Ева!

Вдалеке вспыхивает ещё один огонёк. Маленький, но достаточно, чтобы я увидел их: обе стоят рядом с изуродованным телом второго деабру.

Они его добили.

— Ева, можешь развеять? — спрашивает Одетт, отходя от Арлана. — У меня почти не осталось сил.

Ева делает пас руками, но тьма не уходит.

Она смотрит прямо.

— Я тоже не могу.

ГАЙЯ

На языке магии «Гайя» значит «ночь».

Однажды дочь Гауэко, владыки ночи, высвободила силу, которую ещё не умела обуздать, — и погрузила целую деревню во тьму. Её власть, рождённая самой ночью, не могла быть рассеяна никаким смертным светом, и не найдётся огня, что за пределами этой мглы горел бы достаточно ярко, чтобы изгнать её.