Когда я подхожу к лагерю и заглядываю в палатку Нириды, вижу, что это действительно она спит внутри.

По телу пробегает дрожь — я понимаю, что фигура, которую мне показалось, я видел раньше, тоже была она. Ингума, должно быть, собиралась терзать мою подругу, но, увидев меня, изменила план.

Это не первый раз, когда она появляется. Впервые она явилась Одетт в Лесу Ярости, когда мы шли на север. Я не знаю точно, что тогда произошло, но, насколько мне известно, она показала ей мой образ — как и чуть позже, в Храме Галерей. И ко мне, и к ней она снова явилась в деревне под Проклятой, когда заставила нас поверить, будто другой умирает.

Когда я вхожу в нашу палатку, Одетт всё ещё здесь, спит, как и сказал Гауэко.

Я не удерживаюсь — тяну руку, чтобы коснуться её лица. Я не хотел будить её, но дрожь пальцев меня выдаёт.

Одетт приоткрывает глаз, сонная, и, видимо, что-то в моём лице настораживает её настолько, что она раскрывает и второй.

— Кириан, — бормочет она хриплым голосом. — Что ты делаешь?

Я сжимаю пальцы, всё ещё подрагивающие, и она замечает это; берёт мою руку и прижимает к губам. Касается моих костяшек поцелуем.

— Думаю, мы разозлили богов.

Она моргает, сбитая с толку, но немного расслабляется, не веря, что я говорю всерьёз. Поэтому и улыбается.

— Хорошо.

— Наша прогулка по аду разозлила Эрио. Возможно, и Ингуму тоже. Теперь у нас двое богов против.

Одетт улыбается — и от того, как изгибаются её губы… по Мари и по Гауэко, я не должен думать о поцелуях.

— Это того стоило.

Кажется, она не понимает, насколько серьёзен я сейчас. Но мне всё равно; не в этот момент, когда я могу думать только о её губах и о том, что я жив — чтобы поцеловать их.

Я склоняюсь к ней и целую резко, почти отчаянно, неуклюже — так, что она тихо стонет, и мне это слишком нравится. Её губы раскрываются, впуская меня, как приглашение, и её руки скользят к моей шее, притягивая ближе — она всё ещё наполовину спит, немного растерянная, мягкая… но откликается.

И я делаю то, о чём она молча просит.

Глава 9

Одетт

Мы, должно быть, уже в Сулеги. Судить только по картам трудно: эта горная цепь принадлежит и Эрее, и соседнему королевству, а на вершинах, куда мы поднимаемся, следуя кратчайшей тропой, легко потеряться.

Здесь, наверху, встречаются такие же небольшие алтари мёртвым, какие я осквернила в Эрее: каменные идолы, усыпанные монетами, кое-где настолько древними, что на них пророс мох и пробились грибы.

Ева вот уже несколько часов особенно сварлива. Солнце палит без пощады, тени почти нет, жара становится удушающей. Оно бьёт по нам с такой яростью, что даже некоторые солдаты сняли рубахи и соорудили себе тюрбаны, смочив их в истоке горной речушки. Она же расстегнула рубашку, задрала юбку до бёдер и прихватила её там импровизированным узлом, обнажив ноги.

Она только и делает, что жалуется, хмурится. На дороги, что мы выбираем. На солнце, что не отпускает. На решения, которые принимает Нирида.

— Нам следовало свернуть в том изгибе. — Эта дорога была бы длиннее, — отзывается командир.

Картограф, что идёт с нами, больше не спорит. Не смеет: уже обжёгся.

— Сейчас путь длиннее, потому что под этим солнцем твари еле плетутся, — язвит Ева и добавляет после паузы с кривой усмешкой: — И кони тоже.

— Если ты закончила оскорблять моих людей, знай: обнажённые грудь и ноги не спасут тебя от солнца, — замечает Нирида. — Может, и кажется, что так прохладнее, но обожжёшься.

Нирида закатала рукава. Кожаные штаны тоже мало подходят для такого климата. Даже если они легче привычных доспехов, удобно ей быть не может.

Ева вскидывает подбородок. — Вас что-то смущает, командир?

Нирида смотрит на неё придирчиво, будто всерьёз обдумывает вопрос. Обводит взглядом сверху вниз и задерживается чуть дольше на её ногах, бёдрах. Потом снова обращает взгляд вперёд, не сбавляя шага. — Нет. Вовсе нет.

Я замечаю, как дрогнула челюсть Евы. Наверное, она ждала, что командир даст слабину, как бывало раньше от её провокаций. Но надо отдать должное выдержке Нириды.

— Эта жара просто безумная, — бушует Ева. — Эта зимняя одежда, что мы взяли, такая же безумная. Такие же безумные твои люди и эти кони, что не могут идти быстрее. Надо повернуть обратно и…

Я делаю движение рукой — хотя и не нужно. И в ту же секунду на месте, где стояла Ева, вспыхивает облако мрака. Оно густое, чёрное, как самый глубокий провал: тёмная мазка, обволакивающая её торс посреди пейзажа.

Мрак нелеп, чужероден. Его края плотные, сплошные. Ноги Евы будто свисают из пустоты, не прикреплённые ни к чему.

Ева пугается, ругается и дёргается, а от её резкого движения вздрагивает и лошадь, вставшая на дыбы. Но она успевает перехватить поводья, справляется, хоть и вынуждает животное встать, не понимая, куда его несут.

Другие кони тоже сполошились: ржут, бьют копытами. Солдаты вздёргиваются, и я развеиваю мрак ещё одним ленивым жестом — прошло меньше двух секунд.

— Красота какая, — огрызается Ева, злая.

Но в её взгляде есть нечто большее, чем злость и ненависть. Что-то… похожее на любопытство.

— Я думала, ты обрадуешься, что можно идти без света.

Ева сверкает на меня острым взглядом, но молчит.

Я вздыхаю и вызываю бурю: тяжёлую серую тучу, заслоняющую солнце над всем нашим отрядом и ещё немного дальше.

— Ева права, — говорю остальным. — Мы не можем идти под этим солнцем. Я оставлю облака, пока мы не спустимся с гор или не найдём тенистую дорогу.

— Мы же условились: никакой магии, — напоминает Ева. — Верно, — соглашается Кириан, глядя на меня с осторожностью.

Они оба правы. Мы могли бы облегчить путь: изменить погоду, облегчить ношу или хотя бы избавить всадников от боли в пояснице после бессонных ночей. Но всё это — трата сил, а мы не знаем, когда они нам понадобятся.

Дорога длинная, изнуряющая, а опасности — непредсказуемы. И потому мы решили с Евой беречь силы.

— Только пока солнце не перестанет так палить, — говорю я. — Буду осторожна с магией. Не позволю хиру почуять её. Потом отдохну и восстановлю силы. Если что-то случится раньше — Ева справится.

Я бросаю на неё взгляд — вопросительный. Она изучает меня так, будто взвешивает, и в конце концов кивает. Ищу также подтверждения у Нириды, и она отвечает едва заметным кивком.

Кириан спрыгивает с коня, берёт его под уздцы и подводит к моему, привязывает поводья. Затем просит подвинуться, ухватывается за седло и, двигаясь с отточенной лёгкостью, садится позади. Мы оказываемся так близко, что я чувствую его сердце у себя за спиной.

Я напрягаюсь — глупо и неизбежно, будто мы никогда ещё не были так близки, будто он никогда не касался меня. До тех пор, пока он не обнимает меня одной рукой и его длинные изящные пальцы не ложатся мне на живот.

— Отдыхай. Я поведу, — предлагает он.

Я прижимаюсь к его груди. Устраиваюсь между его рук, склоняю голову в изгиб его шеи. Его тепло, вместо того чтобы душить, удивительно умиротворяет.

Я отдаюсь этим рукам, этому знакомому запаху, и стараюсь не замечать фыркания Евы, когда мы вновь трогаемся в путь под тяжёлой тучей, что заслонила всё небо.

Кириан скользит подбородком по моему виску в мягком, будто случайном жесте, и всё моё тело тает от этого касания. В одном прикосновении я чувствую больше, чем когда-либо с кем-либо. На несколько секунд тело напрягается от накатившего волнения.

Никогда, даже с Алексом — моим первым любовным опытом, — я не испытывала этого. Тогда привязанность была новой и неведомой: полная сомнений и неуверенности, с излишней нежностью и трепетом в животе. Это хуже. Намного сильнее, глубже, первобытнее, непостижимее.

В памяти вспыхивает Кириан, раненный и истекающий кровью у меня на руках, потом — его тело на алтаре, бездыханное… и вместе с этим приходит страх, не похожий ни на один другой.

То, что я к нему чувствую, — настолько глубоко и ново, что пугает меня до дрожи. Но я счастлива, что могу это ощущать. По сравнению с мукой утраты навсегда — это чувство сладкое и желанное.

Кириан, должно быть, догадывается, что со мной что-то происходит, потому что убирает ладонь с моего живота и переплетает пальцы с моими. Его сильное, уверенное пожатие успокаивает.

Я устраиваюсь в его объятиях, чувствуя себя укрытой и защищённой, и полностью доверяюсь его груди, думая, что могла бы остаться здесь навсегда.

Всю дорогу мне всё же приходится пользоваться магией — вплоть до полудня, когда мы достигаем перевала, ведущего к горной деревушке, и решаем сделать привал.

Но сто́ит нам подняться выше, солнце исчезает, и небо разрывают тяжёлые тучи. Срывается буря — дождь и ветер обрушиваются на нас с такой яростью, словно Аиде, дух бурь, оскорбился моим дерзким вмешательством. Почти насмешка: кони едва двигаются.

Тропа раскисает, превращается в грязь. Ветер вырывает кусты и ветки, и в конце концов мне приходится прикрыть отряд чарами, пока Нирида не решает свернуть с пути.

Только когда сквозь пелену бури показываются домики, я прекращаю магию. Они будто вросли в склоны, у подножия одного из самых крутых пиков. Издали кажутся плотным узлом, но вблизи видно, что многие стоят обособленно по склону: аккуратные, одинокие, с затопленными садами и янтарными огоньками в каменных фонарях.

Дождь стихает, когда мы добираемся до площади — небольшой террасы на отвесном склоне. Двое верховых подъезжают навстречу. Нирида вступает в переговоры и добывает нам ночлег — переждать бурю.

Стоит это лишь часа моего времени: я принимаю всех, кто отваживается доверить здоровье колдовству. Несколько простуд, кашель, ноющая спина… и чудо, что завтра приведёт новых больных: хромая нога, сломанная много лет назад, снова держит хозяина. Он уходит сам — и в слезах.

Лечу я, чтобы сберечь силы Евы; никто не упоминает, что и она владеет магией.

Нас размещают в старом доме семьи бургомистра: просторная вилла в несколько этажей, красивая, на другом берегу реки. Но переправа опасна — буря вздула поток, и под мостом бурлящие воды грозят унести ноги. Лошадей приходится оставить в сельских конюшнях: заставить их перейти мост невозможно.

Как и в деревнях под Маледиктой, и в самой Ведьминой Столице, дома отличаются от тех, что в сердце Эреи. Крыша почти плоская, а четыре угла выгнуты вверх, венчая статуи драконов — Эренсуге.

Я невольно думаю, где он сейчас. Вернулся ли в сон после того, как мы потревожили его в Галерее Змеи и он едва не убил нас… кажется, случайно.

Окон нет. Всё состоит из раздвижных панелей, которые мы распахнули, едва устроившись внутри. Дом пустовал несколько месяцев; запах пыли и сырости заметен, хоть и видно, что за ним ухаживали.

Нам приносят одеяла, подушки, еду и сухую одежду. Отдают всё, что есть, лишь бы мы задержались подольше. Но Нирида предупреждает: мы вскоре продолжим путь в Илун.

Мы собираемся все вместе на первом этаже, в бывшей столовой. Выходим на веранду — деревянный настил вдоль дома, залитый дождём. Часть солдат дежурит, часть уже отдыхает. Верхние комнаты займут немногие, остальные разместятся в саду в палатках. Когда еда съедена и в палатках начинают гаснуть огни, на ногах остаёмся только мы: Кириан, Нирида, Ева, Арлан, Эмбер и я.

Сад, несмотря на запустение, ухожен: зелёная трава, кусты, маленькие деревца, цветы у пруда. Статуя с ладонями чашей хранит монеты, оставленные мёртвым.

Нирида поднимается первой, показывая пример. Мы все провожаем её ленивыми взглядами, когда она берёт в руки сапоги и кивает нам. — В доме почти не осталось кроватей, — объявляет она. — Кириан, ты со мной. Ева, ты с Одетт. А вы…

— Ну же, командир, — мурлычет Ева, закинув ногу и облокотившись на колено. — Пусть голубки спят вместе. А я буду с вами.

Смущение Нириды так стремительно сменяется неловкостью, что я едва успеваю заметить, как золотистый тон её щёк становится пунцовым. Она явно не ждала возражений. Смотрит на Кириана, не находя слов, и он лишь пожимает плечами, обнимая меня за талию. — Пусть голубки спят вместе, — повторяет он, забавляясь.

Она ничего не говорит. Думаю, просто не может. Разворачивается, всё ещё растерянная, и Кириан идёт за ней, чтобы сам поискать другую комнату. Ева встаёт с тяжёлым вздохом, собираясь последовать. Я перехватываю её за запястье.

— Ты уверена?

Ева отвечает приподнятой бровью — кошачьим взглядом, полным холодной стальной насмешки.

— В чём именно?

Мне не нужно уточнять.

— Я всего лишь позволяю тебе повеселиться, пташка, — мурлычет она с напускной нежностью. — Ты сегодня хорошо потрудилась, заслужила.

Я бросаю взгляд на Эмбер и Арлана: они были свидетелями разговора, пока тот не ушёл в слишком личное русло. Теперь же Эмбер доверительно говорит что-то принцу Эреи, глядя в сторону сада, будто намеренно даря нам уединение.

— Ты тоже чувствуешь связь биотц, правда? Это притяжение, искру в конце заклинания, электричество…

Кошачий прищур исчезает.

— Были великие ведьмы, связанные этим узлом, и они оставались только подругами, — возражает она. — Камилла учила нас этому.

— О да. Вот только я сомневаюсь, что какая-нибудь из них мечтала переспать со своей «подругой» ещё до того, как связь закрепилась.

Еву на миг заносит, она почти бросается ударить меня, но я слишком хорошо её знаю и успеваю отшатнуться.

Она сверкает убийственным взглядом, потом бросает его на Арлана и Эмбер, всё ещё занятых какой-то собственной шуткой. И, убедившись, что нас никто не слушает, её глаза чуть смягчаются.

— Думаешь… это из-за этого? То, что я чувствую? Эта жажда… её усиливает связь?

— Может быть. Логично же? Камилла говорила: узел ничего нового не создаёт, он только усиливает то, что уже есть.

Ева вновь падает в кресло напротив, откидывает голову с тяжёлым вздохом.

— Я не знаю, что делать, — признаётся она. — Я этого не хочу, Одетт.