Я вижу невозможные по длине лапы, мех белый, как первый снег. Мощную спину, крепкую шею, острые уши, вытянутую морду — и глаза, цвета свежей крови.

Это волк.

Огромный, чудовищный волк.

И, как в моём сне, слова застревают в горле, ноги становятся ватными, а руки — свинцовыми. Я чувствую, как Нирида дрожит рядом, пальцы судорожно сжаты на рукояти меча.

Но я знаю — это не сон. Это происходит наяву. В самой глубине души я чувствую это и заставляю себя вырваться из оцепенения. Заставляю себя двинуться, преодолевая самый примитивный, животный страх, требующий от меня только одного — бежать. Я делаю шаг вперёд.

— Одетт! — кричу, охваченный ужасом.

Она поднимает голову в ту же секунду, что и… волк. Одновременно. Как в зеркальном отражении.

Я почти теряю сознание.

Я срываюсь с места, борясь со страхом. Образы сливаются в одно, искажаются, расплываются в беге, и сквозь туман ужаса и неверия я вижу, как тьма превращается в тень, а белый волк отступает. Один шаг. Второй. И исчезает в лесу.

Когда я добегаю с обнажённым мечом, а Нирида останавливается рядом, Одетт смотрит на нас в полном изумлении — широко распахнутые зелёные глаза, настороженность и готовность защищаться от опасности, о которой она даже не подозревала.

— Что случилось? — осмеливается спросить она.

Я смотрю ей за спину, в лес, где теперь только деревья, кустарники и камни. Лёгкий ветерок колышет нижние ветки папоротников, будто нашёптывая предостережение.

Я бросаю взгляд на Нириду, которая тоже всматривается в темноту.

— Ты тоже это видела? — спрашиваю, цепляясь за последнюю крупицу надежды.

— Да, — отвечает она бледная, как смерть.

Это было по-настоящему.

— Уходим, — приказываю Одетт.

Она встаёт, но не двигается с места. Наверное, по выражению моего лица она уже поняла, насколько это срочно.

— Кириан…

Я беру её за запястье.

— Пошли, — настаиваю. — Сейчас же. Мы выдвигаемся.

Я смотрю на Нириду — она всё ещё стоит, бледная, как привидение.

— Да. Отдых окончен, — соглашается она.

Мы втроём пересекаем лес шагом гораздо более стремительным, чем тот, с которым пришли сюда. Почти бегом — настолько, что спотыкаемся, задеваем ветки, сбиваемся с ритма, но не останавливаемся ни на миг.

— Кириан, — говорит Одетт. — Нирида… Что вы делаете?

Я останавливаюсь, когда мы достигаем лагеря. За деревьями наши люди спокойно отдыхают, не имея ни малейшего представления о том, что прячется в лесу.

— Ты… ничего не почувствовала?

— Почувствовала? Что ты имеешь в виду?

У меня пересохло в горле, будто я глотнул горячего песка.

Я склоняюсь к ней.

— Это был Гауэко.

Одетт замирает.

— Гауэко был здесь, — повторяю я.

Одетт медленно переводит взгляд с меня на Нириду.

— Ты его не боишься? — спрашивает та, расправляя плечи. — Почему тебе не страшно?

Одетт почти не мигает.

— Я — Дитя Гауэко, — говорит просто, как будто этим всё объясняется.

Я вижу, как Нирида едва сдерживает проклятие.

— И что это вообще значит?

— Я не до конца понимаю, — Одетт хмурится. — Но мне не мешает, что он меня охраняет.

— Охраняет?! — Глаза Нириды расширяются. Она бросает на меня внимательный взгляд. — Тебе это показалось похожим на то, будто он её охраняет?

Я не знаю, что ответить. Честно говоря, я сам не понимаю, что чувствую.

Я всё ещё держу Одетт за руку. Её большой палец начал медленно, утешающе поглаживать мою кожу.

— Наверное, нам стоит двигаться дальше, — предлагаю, стараясь не обращать внимания на тревогу в голосе подруги. — Мы почти у подножия гор. Возможно, успеем найти хорошее место для стоянки до наступления темноты.

Нирида щурится, разглядывая меня.

— Возможно, — произносит она и идёт мимо нас, с шумным фырканьем, столь же деликатным, как булыжник в лицо. Потом, не теряя ни секунды, громко приказывает всем готовиться к выходу — отдых окончен.

Я смотрю на Одетт, колеблясь — сказать ли ей что-то ещё? Но она опережает меня, просто поворачиваясь и спокойно направляясь вперёд.

Позади нас, в глубине теней, клочья кошмара сливаются с реальностью. Там, где я видел волчью пасть, начинает вырисовываться костлявая кисть руки. В темноте, где прежде горели глаза цвета крови, я воображаю пустые глазницы, устремлённые на меня… и на Одетт.

Посторонний шум вырывает меня из особенно тревожного сна. Я приподнимаюсь, сердце бешено колотится, дыхание сбилось.

Обрывки кошмара, который я не в силах вспомнить, всё ещё цепко опутывают меня, как надоедливые паутины.

Хотя ночь выдалась тёплой, ещё до заката небо заволокло густыми тёмными тучами, и сегодня мы решили разбить палатки. Одетт спала вместе со мной, но теперь её рядом нет.

Новый звук заставляет меня выйти наружу, где я сталкиваюсь с Ниридой, возвращающейся к своей палатке. Она стоит, наклонившись перед входом, и одной рукой собирается откинуть полог.

Отблеск огня наших часовых освещает лицо в тени — и на нём почти удивлённая улыбка.

— Привет, — пропевает она.

— Откуда ты? — спрашиваю, голос хрипит.

— Размяться вышла, — отвечает. — А ты куда?

— Одетт нет. — Нирида склоняет голову, любопытствуя. — Пойду её искать.

— Я с тобой, — тут же говорит она, отпуская ткань и выпрямляясь.

Когда она делает шаг ко мне, её тень отходит от входа, и в воздухе что-то меняется — свет выхватывает из темноты силуэт внутри.

Кажется, кто-то ворочается во сне.

— Кто у тебя там? — спрашиваю.

Нирида вскидывает брови, но, не отвечая, прикладывает палец к губам, давая понять, чтобы я говорил тише. Мы двигаемся между палатками бесшумно.

— Это секрет.

— Это Ева? — уточняю.

В самом деле, ведьма — не тот тип женщин, который обычно интересует командира. Обычно их взаимодействие ограничивается насмешками со стороны Евы и сухими приказами в ответ. Но есть нечто в том, как Нирида напрягается при упоминании её имени, как смотрит на неё издалека…

— Это она? — настаиваю, когда она молчит. — Ты с ней переспала? Думаешь, это хорошая идея?

— Было бы нечестно с моей стороны распространяться о тайнах дам, которым посчастливилось… делить со мной палатку.

— Ага.

Не знаю, почему она не хочет говорить. Да и неважно. Сейчас есть кое-что, что волнует меня куда больше.

Мы покидаем наш импровизированный лагерь и углубляемся в лес. Лунного света достаточно, чтобы видеть, куда ступаешь среди травы.

— Ты же была рядом с часовыми, верно? Не видела Одетт?

— Там её точно не было.

Мы продвигаемся, не отходя далеко, прочёсывая окрестности. Наш путь описывает дугу — и вот, в самом сердце леса, я её нахожу.

Она больше не одета, как прежде. На ней платье, почти прозрачное. Контуры её тела вырисовываются на фоне бледного ночного света сквозь воздушную ткань нежно-голубого цвета, собравшуюся у её ног. Я замечаю, что она поднимает руку в сторону пустоты, в сторону тьмы и…

Нет.

Не просто в сторону тьмы.

Кровь стынет в жилах, когда я различаю зловещие рога, изогнутые, как змеи, венчающие голову Эрио.

Я делаю шаг вперёд, готовясь рвануть вперёд, но пятки будто прилипают к земле, лодыжки сводит, ноги не двигаются… Я смотрю вниз — и вижу, как виноградные лозы обвивают мои сапоги, душат колени и сжимают бёдра, не давая сдвинуться с места.

— Нирида, — произношу я, охваченный ужасом. — Вытащи её оттуда.

Она бросает на меня обеспокоенный взгляд, но не двигается.

В ту же секунду понимаю — она тоже не может. Тоже попалась.

Я выхватываю меч и начинаю рубить, но лозы продолжают вырастать из земли, вьются вокруг моих ног, карабкаются вверх по телу. Мне едва удаётся сделать шаг, прежде чем они снова сковывают меня. Но я не сдаюсь. Я продолжаю резать, вырываться.

— Кириан, — зовёт меня Нирида. — Кириан, ты не успеешь.

Её слова парализуют меня в тот момент, когда я поднимаю голову и вижу, как прекрасные пальцы Одетт ложатся на костлявую руку. Жест, будто она вот-вот пригласит его на танец.

— Кириан, — настаивает Нирида. — Ты заключил с ним сделку, не так ли? Если исполнишь свою часть — он отпустит её.

Я вглядываюсь в неё, не задавая вопросов. Может, если бы я не был так напуган. Или если бы у меня было больше времени. Но страх поднимается волнами вдоль позвоночника, и пальцы Одетт всё крепче сжимаются вокруг руки Эрио.

— Ты должен умереть, Кириан, — выдыхает Нирида с ужасом. — Чтобы она жила, ты должен умереть.

Меня выворачивает от этих слов, но она права. Я знаю это в самой глубине своего естества, в той иррациональной части, где живут инстинкты и древние истины: я задолжал Эрио одну жизнь, и если не отдам её добровольно, он возьмёт её сам.

— Сделай это, — прошу я Нириду, сдавленным голосом. — Обнажи меч.

Она качает головой, и мне хочется закричать. Я знаю, что прошу невозможного, знаю, что на её месте меня бы это раздавило. Но времени на сомнения нет.

И она это понимает.

— Нирида! Ты должна убить меня.

— Я не могу, — отвечает она с извиняющейся улыбкой. — Прости, Кириан. Ты не можешь просить меня об этом. Просто не можешь.

Сердце готово взорваться в груди. Беспомощность растёт вместе с ужасом, когда я вижу, как Одетт приближается к Эрио, а тот тянет её за руку, за запястье… и обвивает её талию рукой, скрытой под изношенной мантией.

Точно как танцор, готовящийся вести партнёршу по залу, думаю я.

— Кириан. — Голос Нириды возвращает меня к реальности, но я всё ещё будто снаружи неё, неспособен осмыслить происходящее. — Твой меч. Ты можешь.

Я следую за её взглядом, за её широко распахнутыми серыми глазами, за печальным изломом бровей — и вижу свои собственные костяшки пальцев, побелевшие от сжатия рукояти.

— Времени нет, — настаивает моя подруга.

Я беру меч, кладу его лезвием к груди, к самому сердцу. Чувствую, как страх стягивает мне живот, как неуверенность скребёт рёбра изнутри.

И в ту же секунду, когда я вжимаю сталь в плоть, вьющиеся лозы отпускают мои ноги, словно Эрио одобрил обмен.

— Вот так, — шепчет Нирида. Её голос — тёмный шорох. — Пронзи сердце, капитан.

Я так напуган, что не замечаю интонации. Не слышу ни ритма, ни смысла её слов.

Мои пальцы стискивают рукоять сильнее, я закрываю глаза, готовлюсь и…

— Тише, мой паладин. — Голос, сотканный из мрака морского дна, из клочьев самых жутких кошмаров, из самых извращённых обещаний, останавливает мою руку всего в одном дыхании от того, чтобы вогнать меч в грудь.

Когда я открываю глаза, Нириды передо мной уже нет. Ни следа.

Первый импульс — искать Одетт в темноте, но её тоже нет. Ни её, ни Эрио.

Неужели слишком поздно? Я слишком долго колебался?

Сердце бешено заколачивает, когда я вижу фигуру перед собой — огромные лапы, мощную спину, массивную голову с острыми ушами.

Моя смертная душа узнаёт новый уровень страха.

— Гауэко… — шепчу.

Мой голос звучит ничтожно рядом с его. Рядом с ним я — просто человек, просто смертный…

— Я многое вложил в тебя. Было освобождено великое зло, чтобы ты вернулся, и теперь земля должна заплатить цену. Не испорть всё из-за жалкого сна.

Жалкого сна?

Медленно опускаю меч.

— Что ты хочешь сказать? Где Одетт?

— В своей палатке. Там, где вы оба спали, пока одно из моих созданий не выманило тебя оттуда.

Ярость понемногу рассеивает страх.

— Ингума, — понимаю. — Но Нирида, она…

Это была Ингума. Не Нирида. Не моя лучшая подруга. Она не знала бы, о чём я молился Эрио перед смертью, и в любом случае никогда не посоветовала бы мне убить себя. Никогда бы не сделала этого, даже ради Королевы королев.

Я смотрю на Гауэко.

Он — величественный белый волк. Белее снега, и всё же во всей его сущности кроется что-то тёмное.

— Но Эрио… Я должен ему жизнь. У меня перед ним долг.

Гауэко рычит, как настоящий зверь, и я почти отступаю назад, но сдерживаюсь.

— Ты ему ничем не обязан, — произносит он сурово. — Эрио просто сопровождает души на другую сторону. Он не принимал решения, когда забрал тебя, а не её. Это был ты. Это ты решил пожертвовать собой ради моей дочери.

Моей дочери.

О, все тёмные твари…

— Значит, он не…?

— Это всего лишь твои страхи, — рычит он глухо. — Ингума искажает их и питается отчаянием смертных. Ты должен это знать.

— Это была только Ингума? — шепчу слишком тихо. — Эрио здесь не было?

Мимолётное движение пасти Гауэко можно было бы принять за улыбку… если бы волки умели улыбаться. Скривлённую, опасную, полную белоснежных, как луна, зубов.

Сердце бешено колотится.

— Ингума и Эрио. Оба были здесь этой ночью. — Мне стыдно признаться, но ноги у меня дрожат. — Ингума питается страхом, но… Эрио? Зачем он пришёл, если, как ты говоришь, я ему ничем не обязан?

Волк смотрит на меня, будто раздумывает, не уйти ли без ответа, и в этот миг я почти сожалею, что задал этот вопрос.

Но он остаётся.

— Это не из-за тебя, смертный, — отвечает он низким голосом. — Это меня он хочет задеть.

— Почему?

Хищный блеск в его глазах.

Я сглатываю, но отбрасываю мысль бежать. Думаю, ему бы это не понравилось. Да и шансов на побег всё равно нет.

— Потому что он — тщеславный, несправедливый и капризный бог. И ему не нравится, что у меня есть любимчики.

Я замираю, задержав дыхание. Это значит, теперь у нас есть бог-противник?

Я смотрю в темноту леса. Смотрю на ветви деревьев, на кусты, на камни в земле.

— А теперь возвращайся, — приказывает он.

Я почти хочу поблагодарить его, но слова кажутся банальными, ничтожными… Я разворачиваюсь, но он меня останавливает.

— Не поворачивайся ко мне спиной, паладин, — предупреждает. — Не смей.

Холодок пробегает по позвоночнику, но я подчиняюсь.

Я делаю шаг назад, и ещё один — отдаляясь от волка, от его глаз, алых, как кровь, и от тьмы, что окружает его.