Я ненавидела это. Я предпочитала быть занятой. Что угодно было лучше, чем думать о голоде и о времени, оставшемся до следующего кусочка пищи.

В течение трех долгих, бесконечно долгих недель я теряла вес так же, как и Лира. Я перестала спать, у меня начало болеть всё тело, и энергия иссякла.

Однажды я порезалась на уроке фехтования. Рана загноилась и не заживала так, как должна была. Мое тело было слабым и больным и не справлялось. Тот маленький порез на запястье, на открытом участке кожи, лишил меня сна на несколько дней, так же как лишал сна шрам за ухом.

Рана, которую нанесла мне Алия, так и не исчезла бесследно. Она зажила, затянулась, и я лечила этот след, но осталось едва заметное напоминание, повторяющее дугу за ухом. Я не хотела, чтобы то же самое случилось снова.

Бреннан заставлял меня пить настои из всевозможных целебных трав; зелья, от которых я не наберу вес, но которые помогут сохранить хоть немного энергии. Если они и помогали, я этого не замечала. Возможно, без них было бы хуже.

Занятия стали короче, так как никто из нас не мог долго концентрировать внимание. В конце концов отменили все те, что требовали расхода энергии, но Бреннан заставлял меня тренироваться самостоятельно.

Я была истощена и не справлялась. Мне пришлось бросить митридатизм. Бреннану это тоже не понравилось, но он заверил меня, что альтернативой было бы продолжить травиться и умереть от дозы, которая не должна была меня убить. Мое тело было слишком слабым, чтобы продолжать. Нас утешало лишь то, что ни одному преподавателю не пришло бы в голову устроить еще один внезапный экзамен по Ядам и Токсинам в нашем состоянии. Вероятно, они потеряли бы нас всех.

Пару дней назад я проспала и не появлялась на занятиях всё утро. Моим единственным утешением было то, что мы все были в одинаковом положении, и хотя мои оценки снизились, мой рейтинг в списке — нет.

Худшее случилось однажды на уроке Языческой культуры.

Это произошло внезапно. Инструктор показывала нам красивые, а порой и пугающие гравюры с изображением магических существ, населяющих земли Волков: соргинак, хиру, Тартало, Ламию с её золотым гребнем… когда сдавленный крик прервал её объяснения, и мы все повернулись туда, где одна из нас вскочила и с ужасом смотрела на другую.

Рядом с ней претендентка только что рухнула на парту.

Я не знала, кто это был. Не могла узнать, глядя на неё, лежащую там, с закрытыми глазами и обмякшим телом. Не смогла выяснить это, и оглядевшись вокруг, наблюдая за остальными и исключая их, потому что у всех была одна и та же реакция; всем нам было страшно.

Я видела, как умерла одна из моих товарищей, не осознавая этого. И узнала, кто это был, лишь много позже.

Мира. Это была она, еще одна претендентка, страдавшая от болезни Лиры так же, как и я. Она не вынесла той дикой потери веса, сломалась, впала в глубокий сон, из которого врачи не смогли её разбудить, и через несколько дней её тело тоже умерло.

Казалось, это должно было что-то изменить; но этого не произошло. Её смерть легла на нас тяжким грузом, но мы продолжили готовиться: а готовиться означало продолжать болеть, продолжать позволять себе умирать.

Я знаю, были собрания; инструкторы Ордена говорили с директором, с теми, кто командовал, все спрашивали себя, что будет, если Лира не сможет победить болезнь…

Наши наставники тоже нервничали. Их роль заключалась в том, чтобы добиться избрания своих подопечных, и если бы я упустила такую огромную возможность, как подмена Лиры, это стало бы поражением и для него тоже. Так что обстановка была напряженной. Он следил за мной пристальнее, удвоил количество командных собраний и следил, чтобы я неукоснительно посещала врача каждое утро перед началом рутины.

В ту ночь я легла спать гораздо раньше остальных. Задернула шторы в хижине, закрыла дверь и забралась под одеяло. Я слышала, как один из моих вошел вскоре после этого, а позже и другие. Думаю, я слышала их всех, потому что так и не уснула по-настоящему. Болел живот, и в голове гудело. Однако я не сдвинулась с места. Я ждала и чувствовала, как все осторожно заходят внутрь, стараясь не шуметь. Все, кроме Леона.

— Эй, — позвал он меня. — Я знаю, что ты не спишь. — Иди к черту, Леон. Дай мне поспать. — Я тебе кое-что принес.

Я не смогла удержаться. Слегка опустила простыню, которой укрывалась с головой.

Сначала я увидела его, сидящего на краю кровати, с его светлыми кудрями, слегка влажными от дождя, который я уже давно слышала снаружи, с бледными, но раскрасневшимися щеками и таким же красным кончиком носа. Потом увидела остальных, каждого на своей койке, внимательно смотрящих на нас.

Леон поднял руку и показал мне яблоко.

Я резко села. — Ты украл его? — почти выкрикнула я, сжимая яблоко в руках. — Из столовой. — Он улыбнулся. — И это тоже.

Он вытащил руку, спрятанную за спиной, и показал мне что-то завернутое в лоскут ткани. Я быстро развернула сверток и обнаружила горсть очищенного миндаля; глаза почти наполнились слезами.

— Миндаль.

У меня не было времени благодарить его. Я сунула первый орех в рот без вопросов, не дожидаясь объяснений. Я смаковала их с закрытыми глазами, готовая разрыдаться.

— Думаешь, помогаешь ей, но делаешь только хуже. — Голос на мгновение разрушил иллюзию.

Алекс наблюдал за нами со своей койки у ванной с осуждающим выражением лица. — Ой, да ладно. Заткнись, — возразил Леон. — Это ей не повредит. — Это заставит её набрать вес, и потом Бреннан заставит её сбрасывать его еще жестче, — ответил он тем же угрюмым тоном.

— Мне плевать, — ответила я, хотя, возможно, он был прав.

Это было первое, что я ела за долгое время, и последнее, что мне предстояло попробовать до следующего утра. В тот момент меня не волновали последствия, вес или возможное наказание. Я взяла еще один миндаль и положила в рот. Алекс продолжал смотреть на нас, но испортить этот момент было невозможно.

— Клянусь всеми воронами, Леон. Я тебя так люблю, знаешь?

Он сказал, что да, знает, оставляя яблоко на краю моей койки и вставая, чтобы направиться к своей.

Снаружи лило как из ведра, и буря не давала спать половине Ордена, но я смогла уснуть.

Алекс оказался прав. То, что я легла спать с полным желудком, привело к тому, что утром вес увеличился. Мне пришлось тренироваться больше, пришлось слушать предупреждения Бреннана о том, что может случиться, если на следующий день цифра останется прежней.

Вероятно, он знал, что мы сделали. Или, по крайней мере, догадывался, что мне удалось как-то сжульничать. Он не упомянул об этом. Ему было достаточно посмотреть на меня этими карими, холодными и отстраненными глазами и напомнить, чем я рискую.

— Если ты провалишься сейчас, ты будешь не лучше того языческого мусора, который Моргана сжигает на костре.

Я ненавидела его за это. Ненавидела, потому что он был прав. В моих венах текла проклятая кровь, которой меня обрекли древние боги, и за пределами этого Ордена мое существование было аберрацией, грехом, за который меня бы убили.

На следующий день вставать на весы было гораздо страшнее, и результат был намного хуже.

Я помню тот период так, словно каждый день шел дождь. Возможно, это было не так, но в моей памяти эти дни темные, укрытые холодной, влажной и мрачной пеленой.

Лира болела почти четырнадцать недель. В первый раз, когда весы не показали снижения, мы увидели в этом некую надежду. В первое утро, когда вес вырос на полкило, я расплакалась. Я плакала перед Леоном, который посмеялся надо мной, а потом прижал меня к себе и гладил по голове, пока плач не превратился в смех.

Я посетила могилу Миры в тот день, когда нам сказали, что Лира снова набирает вес, что скоро она полностью поправится.

Алекс предложил меня проводить. — Почему? — спросила я. — Потому что ты едва на ногах стоишь, — ответил он резко.

У меня не было сил спорить; что, как ни странно, возможно, доказывало его правоту.

Прежде чем согласиться, однако, я посмотрела на Леона, ожидая, что он тоже предложит, но мой друг этого не сделал. Элиан, всегда такой внимательный, тоже не вызвался. Так что я приняла предложение Алекса, и мы вдвоем дошли до границы, очерченной стенами.

Орден располагался внутри цитадели, в маленьком мире, отделенном от всего остального: у нас были святилище, аптека, пекарня и кладбище. Те, кто жил там, работали там: те, кто обеспечивал нас пропитанием, те, кто нас обучал. Он был не очень большим, но достаточно просторным, чтобы я устала, пересекая его из конца в конец.

Я так и не узнала, как на самом деле звали Лиру Миру. Трудно было понять, и, возможно, это пугало, что нам не возвращали имя даже после смерти.

Алекс, должно быть, почувствовал нечто подобное, глядя на это безымянное надгробие. Не знаю, о чем именно он думал; но знаю, как перевернулось его сердце.

— Меня зовут Лоренцо, — прошептал он.

Я повернулась к нему. Ему не нужно было говорить мне, чтобы я никому не рассказывала. Было что-то запретное, почти священное в том, чтобы произнести это вслух, и мне бы и в голову не пришло повторить это без его разрешения.

Я знала, что никогда больше не увижу своего собственного лица, своего облика. Я почти забыла, каким был мой нос, какими глаза. Скоро исчезнет последнее воспоминание. От того человека мы сохранили только имя. Отдать его кому-то было важно.

— Одетт, — призналась я.

Я почувствовала укол боли, услышав это вслух. В тот момент я подумала, что, возможно, никогда больше не услышу, как кто-то его произносит.

Он тоже ничего не сказал. Лишь посмотрел на меня сложным и торжественным взглядом, прежде чем кивнуть.

Я отпустила его руку, когда мы прошли уже половину обратного пути, думая, что, возможно, ему уже надоело тащить меня. Однако, когда мы подошли к перепаду высот, где была лестница, он взял меня за руку.

Это было так неожиданно, что я остановилась. Помню, как почувствовала этот странный взгляд, занервничала и пожалела, что выдала, насколько сильно меня это удивило.

Но Алекс уже снова хмурил этот свой чертов лоб, ожидая, пока я что-то скажу или снова пойду. Он понял. Заметил, что дело в руке, что, возможно, мне некомфортно. Его пальцы отделились от моих и снова мягко сжали их, словно он почувствовал необходимость разомкнуть и сомкнуть их.

Это был вопрос. Я ответила, не проронив ни слова, и продолжила идти с ним.

Это был первый раз, когда я подумала, что Алекс, возможно, видит во мне не просто еще одну напарницу. Помню, это была мимолетная мысль, которая загорелась в глубине желудка и поднялась к горлу, когда мы продолжили идти за руку, даже когда лестница закончилась. Я отправила эту мысль на дно того места, откуда она пришла. Взяла её, затолкала обратно во тьму и заперла.

По прибытии, заметив взгляды Леона и Элиана, необычное молчание, я поняла, что они рассмотрели эту возможность гораздо раньше меня, и что-то начало меняться.

Глава 4

Однажды ночью, когда улыбка Элиана была намного грустнее обычного, мы сбежали.

В тот момент его просьба показалась мне глупостью, почти забавной шуткой.

Он хотел, чтобы мы нашли гребень Ламии. Я спорила с ним шепотом, под одеялом его кровати, чтобы остальные нас не услышали. Свет догорающей свечи — вот и всё, что нас освещало. Я сказала ему, что этого гребня не существует, что это сказка из других времен. Он настаивал, что в сказках всегда есть доля правды.

— Влюбленный человек, который просит Ламию воссоединить его с возлюбленной, — прошептал он. Эта такая грустная улыбка, которая была синей весь день, теперь казалась золотой и сияющей в мягком пламени свечи. — Храбрый король, который просит закончить войну, чтобы его солдаты перестали умирать, мальчик, который осмеливается войти в её пещеру и которого осыпают богатствами… Сказки говорят, что Ламия живет в любой пещере у воды и что там же спрятан потерянный гребень. На этом острове есть пещеры и есть море.

— Клянусь всеми Воронами, Элиан, — прошептала я. — В легендах, которые знаю я, Ламия убивает тех, кто к ней приближается: влюбленного съедают, король страдает от её гнева, а мальчик никогда не возвращается из её пещеры.

— И во всех этих сказках фигурирует гребень, — возразил он, и решимость его не пошатнулась. — Гребень существует, и Ламия исполняет желания в обмен на него.

Я видела это в его глазах, в глубокой синеве моря, что обитала в них: ему нужен был гребень, потому что у него было желание. Я поймала себя на том, что гадаю, какими были его радужки на самом деле, как он выглядел под этой личиной, которую я научилась любить.

— Что ты хочешь у неё попросить? — спросила я. — Пойдем со мной искать её, и я расскажу.

Я могла бы признаться ему, что в первый раз, когда услышала эту историю, будучи еще ребенком, я сама отправилась искать Ламию. Могла бы сказать, что это детские фантазии, что мир намного темнее, а реальность — жестока. Но эти глаза не позволили мне этого сделать.

Мы пересекли лес, который так пугал по ночам, и сделали это, затаив дыхание и втайне думая о хиру, которые, как предполагалось, были далеко от нашего острова, пока не добрались до грота, где, как верил Элиан, мы найдем Ламию. Это даже нельзя было назвать пещерой. Это был утес на берегу моря, где воды подточили камень, открыв узкую, но достаточно высокую полость, чтобы мы могли стоять там в полный рост.

Нам потребовалось едва ли не больше времени, чтобы добраться до неё, чем чтобы пересечь лес и выйти к пляжу, и когда мы это сделали, то не стали терять времени. Мы оба вошли и начали искать, хотя я толком не знала, что он надеялся найти.

Это казалось невозможным прыжком веры. Искать Ламию именно в этом месте, просто потому что это было самое похожее на пещеру поблизости… но я всё равно это делала, потому что Элиан, казалось, был убежден.

Там ничего не было, но я не произнесла этого вслух, пока он сам не сдался и не сел на краю, свесив ноги с обрыва. За нашей спиной тьма грота поглощала всё, а перед нами последняя линия горизонта казалась дверью в бесконечность.