— Нихуя подобного, — огрызается он в ответ.

Когда машина наполняется дымом от ярости дракона, я просто опускаю стекло и ухмыляюсь.

— Мне нужно снова увидеться с Мардуком, затем мы вернемся в «Анимус».

Ксандер только хмыкает в ответ, но я чувствую это и в нем. Это невольное облегчение. Эта первобытная, вечно присутствующая потребность вернуться к нашей Регине.

Глава 11

Анима Аурелии

Мой лев часто навещает меня. В отличие от других, он всегда в человеческом обличье, а его анимус скован цепями из обсидиана и стали. Цепи настолько тугие, что я удивляюсь, как зверь в них не задыхается.

Но я не могу радоваться встрече с ним. Я не могу тратить на это энергию.

Лев сидит со мной, когда мой волк и сестринская стая отсутствуют. Он говорит, и говорит, и говорит. Иногда тихо, полушепотом, в другие дни громче. У него приятный голос. Глубокий и ритмичный, и часто убаюкивает меня своим рокотом, погружая в спокойный сон. Иногда я ловлю себя на том, что ищу этот голос. В нем есть непоколебимая уверенность земли. Вес тяжелого камня. Я могу прислониться к нему разумом, и он не дрогнет, пока я отдыхаю какое-то время. Это придает мне немного сил. И когда его здесь нет… Я скучаю по его мелодии.

Я не понимаю, что он говорит, и не могу тратить драгоценную энергию на распознавание слов. Потому что те клыки, которые когда-то царапали, царапали, царапали мою кожу, теперь обжигают, обжигают, обжигают.

Боль моей души отражается в животе. Я рычу, зарываясь глубже в свою защиту.

Оберегай нас. Оберегай нас. Оберегай нас.

Это моя ответная песня.

Но она едва ли уменьшает ядовитую атаку на мое тело. Эту угрозу со стороны внешнего врага.

Мне нужно больше силы, но я слабею.

Однажды, когда мой лев замолкает, я поднимаю глаза, чтобы посмотреть на него.

Рассматриваю его.

Пока он рассматривает меня в ответ.

Он — воплощение чистой силы. Любая анима может это увидеть. Разделив энергию с таким зверем, я смогу получить доступ к большей силе и, в свою очередь, к большей защите. И он мой. Мой в самом прямом и существенном смысле.

Он что-то говорит, и мелодия его голоса нежно поглаживает меня по шерсти.

Человек внутри меня бьется о свою клетку, и мне становится интересно, знает ли она что-то, чего не знаю я. Но я не могу позволить себе выпустить ее. Она должна быть защищена внутри меня. Вдали от ожогов, яда и тьмы врага. Некоторое время она лежала тихо, понимая, что поставлено на карту. Но теперь она колотит и колотит, и у меня болит голова.

Мы вытерпим это. Мы должны.

И вот я снова опускаю голову на лапу и пою свою одинокую песню.

Оберегай нас. Оберегай нас. Оберегай нас.

Глава 12

Дикарь

Примерно через две недели после того, как анима моей Регины взяла верх, возвращаются Коса и Ксандер. Я умоляю их — даже угрожаю им, — но они оба отказываются навещать ее. Ксандер много спит, еще больше курит, и Коса предупреждает меня, чтобы я не слишком его терроризировал.

— Последнее, что нам нужно, — это неуправляемый дракон, поджигающий людей, — говорит мне Коса, когда Йети, Клюв и я присоединяемся к нему в столовой за завтраком. — Отдай ему свое золото и оставь его в покое.

— Это вредно для здоровья, — резонно замечаю я, вгрызаясь в свой стейк и окидывая взглядом стол анима-первокурсниц. — В какой-то момент он взорвется.

Йети, наш любимый сибирский тигр, поднимает белую бровь, глядя на меня. Его мать была белой тигрицей, а отец — сибирским тигром, и этому везунчику досталось лучшее от обоих родителей. Массивный размер сибиряка и необычные белые волосы и голубые глаза от белого тигра. Я отвечаю ему взглядом и прикидываюсь самой невинностью. Кстати, он тоже с большим интересом разглядывает стол анима.

Все знают о судебном запрете феникса, и мы сказали нашим зверям только то, что Аурелия затаилась, и чтобы они не задавали вопросов. В первую неделю было много сплетен, но сейчас эта новость уже устарела. Только хищные птицы переживают, что одна из «их» анима пропала без вести, но я быстро положил конец всякому кудахтанью по этому поводу. Кулаки говорят лучше любого рта. Мой девиз по жизни.

Коса опускает взгляд на мое предплечье, где красуются следы от зубов нашей Регины. Я посолил их, чтобы сохранить шрамы и носить как знак почета. Эти красивые углубления навсегда останутся для меня чем-то драгоценным. Так же, как и отсутствие указательного пальца на правой руке.

Я думаю о ней каждую секунду. Как она сидит под общежитием анима, словно злобное, кровожадное, впавшее в спячку чудовище. Как ее голубые глаза смотрят на меня из темноты. Как она шипит и скалит зубы, когда я оскорбляю кого-то из ее друзей. Мой член дергается от этой мысли. Коса еще не понимает, и Ксандер тоже. Они не позволяют своему анимусу руководить ими, как это делаю я, и поэтому не видят ее должным образом.

Но я вижу. Мой волк и я, мы можем видеть ее всю. Я видел ее орлицей, волчицей и львицей. Но за всеми этими прекрасными формами скрывается женщина. Женщина, которая спланировала свой побег, избежав казни. За пределами медицинского крыла была дюжина смертоносных тварей, и ей удалось остановить их всех всего несколькими нимпинами. Блестяще. Гениально. Я бы все отдал, чтобы увидеть это в реальной жизни, а не только на записи с камер наблюдения, которые я просматриваю на телефоне через день. Вот о чем мы говорим, когда я прихожу к ней. Ну, я говорю, а она просто слушает.

Я надеюсь, что чем больше буду с ней разговаривать и кормить, тем сильнее она будет в меня влюбляться. Я нравлюсь ее аниме. Теперь она позволяет мне кормить ее маленькими кусочками курицы. Сначала я сам пережевывал пищу и пытался давать ей так, как это делают птицы, решив, что, возможно, так делала ее мать.

Но она просто посмотрела на меня очаровательным «Ты издеваешься?» взглядом. Когда я попытался сделать это снова, Стейси и Сабрина метнулись в угол пещеры с рвотными позывами, и у меня не осталось выбора, кроме как попробовать другие методы. Я пытался давать мясо сырым, потом вареным, потом жареным, но она ничего не ела, пока Коннор не принес бескостный сорт. Он сказал, что мы не хотим знать, кому ему пришлось отсосать, чтобы раздобыть его, но сам ухмылялся, так что определенно он от этого не пострадал.

— Ей не нравятся кости? — недоверчиво спрашиваю Ракель. — Все бешеные любят кости.

— Я не думаю, что она обычная бешеная, мистер Фенгари, — приходит телепатический ответ.

Это заставляет меня сиять от гордости, потому что я знаю, что моя Регина не такая, как все. Или обычная. Или заурядная. Она особенная. Костеплет. И каждый раз, когда она берет у меня еду, мое сердце становится немного больше.

Меня возбуждает, что я первый в нашей стае, кто попробовал ее. Кто насладился ею.

И когда остальные полюбят ее так же, как я, у меня все равно будет это право. Право собственности. Лайл ненавидит меня за это. Я знал это с самого начала. Его анимус думает, что он старший и, следовательно, второй в иерархии и должен был заявить права первым. Но пошли они все, потому что я был тем, кто увидел ее первым.

И я тот, кто влюбился в нее первым.

Я пропускаю второй урок, потому что не могу побороть желание быть с Аурелией. Я провел там ночь, как и всегда, но оставить ее, даже с Юджином, чтобы поесть или пойти на занятия — все равно что снова открыть старую рану. Лайл будет недоволен, но я посещаю его занятия по регине, так что он только за это должен ставить мне оценки. Напевая по дороге в общежитие анима, я посылаю Кристине воздушный поцелуй. Она бросает в мою сторону ругательства, так и не простив меня за эпизод с бомбой, но все равно впускает в общежитие. Как только я достигаю канала, я вижу, что лодка не причалена. Подозрительно прищурившись, я перекидываюсь и прыгаю в воду, прокладывая себе путь по туннелю. Вода приглушает запахи, а здесь так много людей в последнее время, что бывает трудно сказать, кто из нас сегодня, а кто вчера.

Но мое чутье на членов нашей стаи превосходит мой нюх, и я обнаруживаю присутствие Лайла еще до того, как заворачиваю за угол, и вижу его длинный светлый хвост, свисающий вдоль широкой спины, обтянутой костюмом.

Он сидит на каменном полу, а Аурелия…

Ревность вспыхивает, когда я вижу их вместе. Аурелия прижимается к Лайлу, ее тело лежит рядом с его ногой, как будто она находит там утешение. Лайл знает, что я поднимаюсь, но не оборачивается. Юджин сидит в гнезде Аурелии, наблюдая за ними через очки, как хороший мальчик, которым он и является.

Вылезая из воды, я встряхиваюсь, обдавая их обоих холодной водой.

К моему ужасу, когда я заканчиваю, я вижу, что в воздухе висит завеса из капель воды, а Лайл поднял с колена всего один палец. Он опускает палец, и вода устремляется ко мне.

Раздраженный, я игнорирую его, подхожу к Аурелии с другой стороны и ложусь, чтобы зажать ее между нами.

Она фыркает, как будто ей это нравится, а Лайл вздыхает, как будто ему это не нравится.

— Почему ты не на занятиях, Дикарь? — он говорит на удивление мягким голосом. Как будто не осмеливается использовать свой обычный властный тон рядом с нашей Региной, чтобы не напугать ее.

Я раздраженно фыркаю в ответ, давая понять, что срать я хотел на его вопросы.

— Дикарь, ты действительно должен быть в человеческом обличье, когда с ней. Ей нужно избавиться от этого бешенства.

Мой анимус протестует против того, что этот зверь указывает мне, что делать, но Аурелия важнее. И Рубен сказал, что любовь — это когда ты ставишь другого человека на первое место, отбрасывая в сторону все остальное.

Поэтому я принимаю человеческий облик, но остаюсь лежать на животе. Камень трется о мой член, и я морщусь, переворачиваясь на спину. Теперь, когда Лайл завис вверх тормашками, он выглядит не так устрашающе.

Если я закрою глаза, то смогу притвориться, что его здесь нет. Мех Аурелии приятно щекочет мою кожу, словно теплое шелковое платье, но я чувствую ее ребра под шкурой и резко сажусь, пораженный этим открытием. Я кормил ее сегодня утром, но она съела только два куриных филе.

Дерьмо. Может, этого недостаточно? Мне бы точно не хватило. Я поднимаю взгляд на Лайла, неуверенный в том, что это значит. Он уже изучает меня, глаза прищурились в подозрении. Наверняка решил, что я снова попытаюсь взорвать общежитие анимы.

Я скорее взорву его кабинет. Эта мысль все еще находится в той части моего мозга, которая отвечает за идеи.

Но мое раздражение по отношению к Лайлу перевешивается беспокойством, от которого сводит живот. Лайл, наверное, эксперт по львам, а я нет. Он, наверное, разбирается в этом.

— Она мало ест, — натянуто говорю я.

Мы оба смотрим на её прекрасное тело. Мне кажется, что она дышит слишком часто, но я не знаю, нормально ли это для львицы. Или для Костеплета.

Лайл бросает взгляд на пустые пластиковые бутылки из-под воды, которые девочки складывают в сторону. Я и не знал, что девчонки могут быть такими засранками. Не спрашивая разрешения, я встаю, подхожу к миске, из которой она пила, и наполняю водой из бутылки.

Я возвращаю полную миску и «бубкаю» пальцем Аурелию в нос.

Она выглядит недовольной, что ее отдых прервали, но делает ровно три глотка, а затем опускает голову, как будто очень устала.

Почему она все время такая уставшая?

— Я не понимаю, почему она не ест, — говорю я, отставляя миску в сторону и заглядывая ей в глаза. — Она должна есть побольше.

Я не хочу говорить это вслух. Я действительно не хочу. Но когда животные не принимают пищу и воду, это плохой, очень плохой знак.

Желудок скручивает, и мне становится жарко. Сердце начинает биться так, словно я пробежал пару километров на огромной скорости. Я никогда раньше так себя не чувствовал.

— Брат, — обращаюсь я к Косе, который, вероятно, вернулся в нашу комнату.

— Что случилось? — следует немедленный ответ.

Он моментально настораживается, и я чувствую, что Ксандер тоже подслушивает. Обычно я не говорю таким тоном, но мне приходится проглотить ком в горле.

— Кажется, Аурелия заболела.

Но мне отвечает Лайл.

— Нам нужно, чтобы она перекинулась.

— И как мы это сделаем? — огрызаюсь я.

Ненавижу задавать ему вопросы, но мое сердце так колотится, что я слышу его в ушах. Теперь, когда адреналин обострил мое зрение, я вижу, что ее мех какой-то тусклый.

— Честно говоря, я не знаю, — признается он.

Гнев разливается по моим венам, и желание разбить ему лицо почти сводит с ума. Но Аурелии нужно, чтобы мы думали, а не грызлись.

Итак, я свирепо смотрю на бесполезного льва.

— Разве ты не известен этим? — я требую от него ответа. — Разве ты не можешь ее вылечить? Разве ты не можешь сделать то, что обычно делаешь, чтобы заставить ее прийти в себя?

— Я никогда не видел такой формы бешенства. Это не совсем обычный случай. Думаю, здесь что-то другое. Мне кажется…

Затем он смотрит на меня. Смотрит прямо в глаза, словно хочет что-то понять.

— Ты можешь поговорить с ней телепатически?

Я качаю головой.

— Это первое, что я попробовал.

— Я так и думал, — вздыхает Лайл. — На самом деле, мне кажется, что это какая-то особенность костеплетов.

И мы ни хрена не знаем о костеплетах. Насколько нам известно, в стране — или даже в остальном мире — таких больше нет. И матери Аурелии давно нет в живых. Остальные члены ее семьи тоже мертвы, согласно исследованиям Мардука.

Что касается ее другой семьи…

Мы с Лайлом уставились друг на друга, поймав эту мысль одновременно.

Единственный зверь, который может что-то знать о костеплетах, — это тот самый зверь, которого мы пытаемся избегать.

— Мейс пытался договориться со мной о встрече почти каждый день, — сухо говорит Лайл. — Я каждый раз отказывал ему. Но, может быть…