<…> Вчера поехал в скупочно — ювелирный пункт с несколькими мамиными безделушками. Денег нет и решил не занимать.

19 сент. <…> Вчера смотрели в «России» 3 части (2 серии) «Войны и мир». Это занимает больше 5 часов и утомительно. Я ждал скуки и что это хуже (по отзывам снобов-киношников). Конечно, фильм не конгениален роману, но этого и нельзя было ожидать. Это прекрасные фрески на тему романа. Совсем выпало то, что могло бы иметь наибольший успех у современников — тема духовного перерождения и поисков Пьера: от этого фильм на сто голов ниже романа, даже в замысле, а не только в исполнении. Но русская природа снята великолепно, интерьеры верны и отличны, как и костюмы и гримы. Актеры почти все играют хорошо. Из романа ушла его «духовность», но недурно передана его биологическая, чувственная сторона. Массовки превосходны — все эти сражения, балы. Мне показалось, что эпизоды, где сюжета меньше («Охота», например) удались лучше: т. е. фильм скорее эпичен, чем романичен. Жаль, что этого не увидела мама, которая так любила Толстого и всю эту эпоху.

<…> Перечитываю (кажется, в третий раз, если не в четвертый) рукопись Н ад. Яковл. Это замечательно при всей односторонности и субъективизме.

Когда-то я сокрушенно думал, что наша эпоха не оставит великих мемуаров. Оказалось, что оставит. Ведь и гигантский цикл рассказов Шаламова — тоже мемуары.

20 сент. <…> Под вечер едем в ЦДЛ.

<…> Эрасту [Гарину^[68]] на съемке повредили правый глаз и он им почти ничего не видит. <…>

О «Рублеве» Кончаловского есть и отрицательные отзывы — напр. Блеймана ^[69]. Кончаловский на съемках обливал кур бензином и они летели, горя, а он снимал. Как убивали на съемках лошадь. Гарин возмущен и — прав.

Им давала читать мои воспоминания о Б. Л. Женя Ласкина ^[70] <…>

В газетах усилилась антикитайская компания. Поговаривают о строительстве укреплений на советско-китайской границе.

23 сент. Вчера ночью уехала Эмма. Завтра она уже играет на открытии сезона БДТ.

Расстались нежно. Мне грустно, потому что жду эпистолярных объяснений. Она — одна со мной и другая — с семьей своей. И ту, и другую я часто плохо понимаю.

Дождливо, холодно.

Читаю роман Сименона. Он очень хороший писатель.

24 сент. <…> Давно уже не видел Леву Л. В нем есть вещи, которые я не понимаю. Главная его беда — власть над ним кружковых представлений и мнений. Сейчас он превозносит как шедевр посредственную повестушку Искандера. Перед этим то же говорил о повести Володи Корнилова. <…>

25 сент. 1966. <…> Почти целый день привожу в порядок дневник за последние 5–6 лет. Есть в н<ем > и пропуски, но многое и сохранено. Почему я этим занялся? Не знаю. Перепечатал то, что было набросано карандашом на отдельных листочках. Три года даже сшил для порядка.

Мне кажется, что котенок Машка скучает по Эмме.

Мне с ним морока, но что делать? Жалко!

28 сент. [у П. И. Лавута ^[71] — с рассказами о Маяковском, Брике и др. Подробно: Шумихин 2000, стр. 576–577]

1 окт. [на открытии выставки Е. Фрадкиной] <…> Разные встречи. <…> Боря Слуцкий зовет в гости. Тоже и Н. Я., и Шаламов, и Мелетинские, и многие другие.

2 окт. <…> По настоящему с увлечением читаю только документальные и исторические книги.

9 окт. Письма Фриду, Эмме, Шаламову.

10 окт. <…> В послед. «Литер. г азете» статья М. А. Лифшица «Почему я не модернист?» Видите ли, тоталитаризм и реакция одно и то же, что и модернизм. Ну и ну! А еще он собирался прорабатывать Дымшица. Тот сам охотно подписался бы под этакой статьей. Типичная демагогическая спекулятивная талмудистика. <…>

13 окт. <…> Женское сердце Эммы жаждет нового тура объяснений, уверений, а у меня на это сил нет. Я верен своему отношению к ней и не умею колебаться.

Устал, устал…

17 окт. Чувствую себя отвратительно, еле брожу. Тягостно и молчание (задуманное, конечно) Эммы.

Вчера в городе: впервые в новой квартире Б. Н. [Ляховского] (на Часовой) Квартира великолепная, он толстеет. Кончил фильм. История с физиком не нордической наружности, которого его заставили заменить.

Он зовет ехать с ним в Ленинград на машине завтра или послезавтра. Не знаю — м. б. поехать и отвезти Машку и внести ясность в отношения и посмотреть отснятый материал?

<…> Зашел и к Леве. У него Сарнов. Рассказы о Вал.^[72] На идеологическом совещании много нападок на «Нов. м ир» и в том числе на повесть Можаева и на всю «линию» журнала. Твардовский в Сухуме, там сидит Дементьев. Три оратора: секретари из Баку, Грузии и Узбекистана требовали полной реабелитации Сталина.

Разбирая вчера бумаги отцовские и мамины, нашел мамин дневник самого начала революц. лет и он пронзил мне душу.

[строка отточий]

Был в городе. Завтра еду (с Машкой) на машине в Ленинград с остановкой в пути. Приедем на другой только день. Через несколько дней вернусь. Звонил Эмм<е>: она беспокоится — хорошо говорила, моя милая… <…>

Теплый, хмурый денек, но без дождя. Как я довезу Машку?

23 окт. Приехал сегодня из Л-да так же, как ехал туда, на Волге Бо р[иса] Нат [ановича] Туда выехали 18-го часов в 12 дня. Около 5 часов были в Вышнем Волочке, где остановились в гости н [ице] «Березка». <…> Утром выезжаем дальше. Обедаем в Новгороде в гостинице Садко, вполне прилично. <…>

В ВТО мне неожиданно заплатили более 150 р. <…> Наконец, смогу послать деньги на ул. Грицевец. Отдал Леве долг 45 рублей.

26 окт. <…> Письмо от Н. Я. — беспокоится о моем здоровьи и предлагает приехать ко мне помочь. <…>

28 окт. <…> Топлю печь. Но все равно не могу согреться.

Нежное письмо от Эммы, телеграмма от Дара и письмо от Шаламова. <…>

30 окт. [Н. Я. о копиях писем к ней от О. Э., которые доставили в США. Подробно: Шумихин 2000, стр. 577–578]

31 окт. <…> Утром запасался топливом на два-три дня и просматривал Платонова с целью выискать сюжет для сценария.

Можно бы и «Епифанские шлюзы», и «Сокровенный человек», но не разрешат: сама собой образуется аллюзия^[73].

Если бы Э. П. [Гарин] согласился играть не комедийную роль (вернее — не чисто комедийную), можно бы сделать сценарий на основе рассказа «В прекрасном и яростном мире» с дополнениями из других «железнодорожных» рассказов. Вряд ли он и Хеся (она — особенно: тут, кажется, решает она) согласятся. Но мое дело предложить…

1 нояб. Вчера под вечер поехал в город — к Н. Я. на день рождения. Обед с Нат. Ив-ой, Харджиевым, каким-то Володей^[74], потом приходят Саша Морозов, Мелетинский и Семенко^[75] (да, забыл еще Вику Швейцер и некую Лену — кто она, не знаю толком). Я принес бутылку шампанского, которой Н. Я. обрадовалась. Морозов принес гранки «Разговора о Данте». Ночевал у Левы. Дурные слухи о «Новом мире». Дело идет к снятию Твардовского. Журнал душат. <…> [в о время обеда у Гариных] Рассказываю о своей идее (Платонов). Беру повесть Солженицына [см. ниже]. <…>

2 нояб. <…> Читаю [ «Раковый корпус»] Солженицына, который мне не слишком нравится.

3 нояб. <…> Прошлой ночью прочитал «Раковый корпус» С-на. Это куда хуже того, что я ждал после преувеличенных восторгов многих и в том числе Саши Борщаговского ^[76]. Во-первых, плохо написано, безвкусно литературно, иногда на уровне Коптяевой и Кочетова ^[77], во-вторых, многое поверхностно, мелко-тенденциозно, например, вся линия Русанова и его семьи. Лучше прочего: женщина-врач, молодой человек, ссыльный и еще в конце рассказ о муже и жене поселенцах, довольных своей судьбой. Все, что касается любви и женщин, очень плохо. В целом — ниже надежд, возлагавшихся на автора^[78].

4 нояб. <…> Успех моей ходящей по рукам рукописи все возрастает. Капризный и злоязычныий Мацкин ^[79] хвалил меня без удержу. Я видимо сказал в ней нечто, что ожидалось всеми. Это наверное именно то, о чем говорил мне прошлой зимой Берковский. Мацкин нашел среди моих записей одну фразу, которую он случайно слышал от Б. Л. и это уверило в полной «правдивости» моих записей. <…>

Как это ни странно, но «Встречи с П.» — иначе и по-другому дали мне то, что в ином масштабе дала пьеса «Давным-давно» — и больше ничто из всего мною написанного. «Д. д.» дала всенародное и длительное признание и любовь театралов и актеров, а воспоминания о Б. Л. — восхищение и признание узкого круга знатоков, стихолюбов и лучшей части литературного мира. Более того, эта рукопись принесла мне много новых друзей, куда более интересных, чем мои былые «исторические» друзья — все эти Арбузовы, Штоки и другие.

5 нояб. <…> Лева в прошлый раз был очень мрачен и говорил, что хочет удавиться от безденежья. <…> Он умный и хороший малый, но безволен, податлив кружковым вкусам и не умеет иногда взять себя за шиворот и потрясти.

Все это не беда, но меня иногда сердят его безапелляционность и апломб. <…>

7 нояб. Пишу это в Л-де. Приехал вчера.

Третьего дня до поезда у Гариных. Хесе нравится мое предложение об экранизации цикла железнодорожных рассказов Платонова. Эраст Павлович это не прочитал: у него ухудшение с глазом. <…>

9 нояб. <…> Вчера днем у Дара и В. Пановой. <…> Гинзбург-Аксенова о трудных отношениях с сыном: он под влиянием жены, которая не захотела прописать ее на их площади. <…> Почти не общаются. Как она хлопотала о прописке в ЦК^[80] и разговаривала с Черноуцаном ^[81]. <…>

Вечером у Л. Я. Гинзбург, которая в разгаре работы над предисловием к Мандельштаму. Часа 4 разговариваем о Мандельштаме и злобах дня.

13 нояб. <…> 16-го в ССП в секции прозы обсуждение повести Сол — на «Раковый корпус». Говорят, пускать будут по особым приглашениям. Но мне, если и хотелось бы пойти, то только из любопытства свидетеля истории, а не из сочувствия автору. Повесть эта мне не понравилась во многом. М. б. из-за преувеличенных восторгов ее поклонников. Т. е. ожидал большего.

Много разговоров о готовящемся съезде писателей. Ждут избрания председателем ССП Шолохова, что конечно очень плохо, ибо его авторитет покроет банду Алексеевых. Думают, что он может выступить против «Нов. м ира». Так или иначе — снова, в который раз, судьба журнала на волоске.

<…> Все вокруг сложно и противоречиво, м. б. потому что мы привыкли к самодержавию и единой, хотя и злой воле, а теперь факты жизни управляются конгломератом разных воль и тенденций. Запрещение «Военных дневников» Симонова и выход дополнительного третьего тома мемуаров Эренбурга, травля Твардовского как редактора «Нового мира» и разговор Черноусана с Аксеновой-Гинзбург, — раньше так не бывало. Шла одна полоса, черная, потом шла серая и все окрашивалось в одно. А сейчас политическая чересполосица.

Вчера заходил к Храбровицкому. Несмотря на его либеральные убеждения, есть в нем что-то противное. Он рассказал, что третьего дня он был свидетелем на свадьбе у Н. Гусева (секретаря Толстого). Гусеву 84 года, его невесте 45, она подруга его умершей жены. Невероятно!

[АКГ разбирает бумаги, чтобы взять с собой для работы, собирается скоро ехать отдыхать в Комарово.]

17 нояб. <…> Вчера в ССП было обсуждение «Раковой палаты» С-на, прошедшее триумфально для автора. Хорошо говорили: Каверин, похоронивший на прошлой неделе брата, известного врача-ученого Зильбера, Борщаговский, Карякин, Бакланов и другие. Оппонировала слабо Зоя Кедрина, которую обхамил Сарнов, впрочем, как все говорят, выступавший неудачно. Солженицын был растроган и благодарил^[82].

Вечером еду попрощаться к Н. Я. Оказывается, она сама едет в воскресенье в Л-д. У нее Хазины (Евг. Як. и Е л. Мих.). Последняя рассказывает, как меня любят в доме Эренбургов. Н. Я. поссорилась с Варей Шкловской^[83] и Колей Панченко^[84] почему-то и настроена непримиримо.

20 нояб. Комарово. Тот же этаж, тот же коридор, та же лиственница за окном у изгороди сада. <…>

22 нояб. <…> Над. Як-на в Лен-де, остановилась у Максимовых. Я чувствую себя неважно из-за поясницы, но все же был на высоте. Проводил ее в слякоть на станцию.

30 нояб. Чуть подморозило. Ночью прочитал первую часть романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Разочарован. Ждал большего и другого. Кроме хорошо написанной вставной новеллы о Пилате, книга эта снова та «дьяволиада», с которой Булгаков начал свой литературный путь, условная и как бы многозначительная фантасмагория со смещением планов, произволом в монтаже разнообразных сцен, лишенная глубокой мысли и истинной веселости. Я читал это со скукой и усилием. Нет уж, лучше любой ползучий реализм: в нем хоть есть крохи правды, а где правда, там и мысль. А тут многозначительная претенциозная жестикуляция: вещь лишенная своего внутреннего закона, расширяющая как бы возможности прозы, но примерно так же, как расширяет возможности шахмат стоклеточная доска: искусство при этом проигрывает. Конечно снобы будут ликовать, вернее делать вид, что ликуют, но это тупиковый путь в искусстве: нечто претенциозно-старомодное^[85].

4 дек. [Здесь у АКГ отчет за пропущенные в дневнике всего лишь два дня, о том как он ездил в Москву из Комарово.] Рано утром вернулся в Ленинград и уже в 8 ч. был в Комарово. Плохо спал в поезде.

<…> [о разговорах в ЦДЛ] Оказывается, недавно в «Нью-Йорк Таймс» была какая-то статья о процессе Син. и Дан. И напечатано пресловутое письмо 65-и в их защиту. Невероятный рассказ о том, что знаменитый Алик Гинзбург составил «Белую книгу» о процессе и распространяет ее, причем 1-й экз — р послан Семичастному^[86]. Думаю, все же, что это выдумка. Там же краткий разговор с Окуджавой. <…>

Вчера у Н. П. Смирнова <…>

Жалко, <…> не было времени ни на Гариных, ни на Н. Я., ни на Бор. Нат., ни на Загорянку.