1956 год

Уильям услышал из комнаты тетушки Элси на первом этаже слабый звон колокольчика – это означало, что он ей нужен. Если бы ей нужна была Луиза, то звон был бы громче и настойчивее, поскольку сестра глуховата. Прошло две недели с тех пор, как она чистила серебро за кухонным столом и неожиданно упала, опрокинув на пол баночку с полиролью, оставившей на плитке розовую лужицу.

Она запретила вызывать врача и легла в постель – впервые на памяти Уильяма. Потускневшие подсвечники, блюдца, сахарницу, кувшин для сливок, горчичницу и солонку они сдвинули на один край стола – дожидаться ее выздоровления, – а парафиновый обогреватель отнесли к ней в комнату. Стоял февраль, все окна были в инее, вода в умывальнике замерзла.

Обычно тетушка Элси звала его, чтобы он почитал ей “Крошку Доррит” или достал со шкафа бухгалтерские книги, в которых она вела учет домашнего хозяйства. Расходы: уголь 6 шиллингов 8 пенни за хандредвейт; чай 1 шиллинг 8½ пенни; сало 1 шиллинг 11 пенни; спички 3 пенни; аспирин 7 пенни; таблетки от изжоги 2 шиллинга 11 пенни; моющее средство 1 шиллинг 2 пенни.

Более срочную и личного характера помощь оказывала Луиза, которая по зову колокольчика несла полотенца, свежее белье, тряпки, мыло, судно или бутылочку с каолином и морфием. Иногда они с тетушкой Элси запирались в комнате на час или больше, и Луиза выходила оттуда растрепанная и с таким видом, будто ее сейчас стошнит.

Уильям даже задумался грешным делом, кто из его тетушек окажется лучшей сиделкой. Луиза легко впадала в панику из-за самых простых просьб и принималась суетиться, но все же с ней было спокойнее. Тетушка Элси была проворней и со всеми делами управлялась лучше, но руки у нее грубые и она не умеет сочувствовать слабым. Взвесив все за и против, Уильям решил постараться не болеть.

Вчера тетушке Элси стало лучше, но затем она выкинула такой неожиданный фортель, что он испугался, не повредилась ли она умом. Забыв про Диккенса и про бухгалтерские книги, тетушка подозвала его поближе и приложила палец к губам. Странно, выходит, она не хотела, чтобы тетушка Луиза их услышала. Уильям привык к секретам, молчанию и переглядываниям – так они справлялись с трудностями и обеспечивали его безопасность, – но впервые тетушка Элси предложила ему быть с ней заодно.

– В ящике туалетного столика, – прошептала она. – Ножницы.

Уильям нашел их в кожаном маникюрном наборе и протянул ей, но тетушка покачала головой.

– Я вшила в занавески. Разрежь.

Он поднял увесистые портьеры и развернул их, вопросительно глядя на тетушку, которая нетерпеливо размахивала рукой. Прощупав двойную ткань, Уильям наткнулся на более плотный участок, который к тому же был прошит нитками другого цвета.

– Резать?

– Да!

Племянник распорол белые стежки крохотными лезвиями. Внутри кромки оказался коричневый конверт, в котором лежала пачка крупных пятифунтовых купюр. На секунду он обрадовался, но потом вспомнил, что деньги ему ни к чему.

– Я отдаю их тебе на случай, если у Луизы возникнут проблемы с получением денег из траста, – сказала тетушка. – Если отдам ей, она их положит куда-нибудь и забудет.

– А почему ты не оставишь их у себя?

Элси рассмеялась и похлопала племянника по руке.

Вернувшись в свою комнату, Уильям пересчитал деньги: 60 фунтов – больше, чем он когда-либо видел. Для такой суммы трудно найти надежный тайник: переложив пачку несколько раз из одного места в другое, Уильям в конце концов остановился на пыльной суперобложке “Острова сокровищ”. Посмеявшись про себя над иронией ситуации, он сунул деньги в книгу и положил книгу на полку – теперь казалось, будто от нее исходит сияние. Прежде чем спуститься в комнату тетушки Элси, снова позвонившей в колокольчик, Уильям нашел еще несколько недостающих боковых фрагментов пазла с изображением замка Нойшванштайн, который начал собирать тем утром. Если бы дело было серьезным, она бы позвала Луизу, так что можно не спешить. “Крошка Доррит” никуда не денется.

Уильям дважды постучал и толкнул дверь, выпуская из комнаты кисловатый больничный запах, который тетушка Луиза пыталась безуспешно замаскировать лавандовым одеколоном. Колокольчик валялся на ковре посреди комнаты, продолжая слегка позвякивать. Рука тетушки Элси висела над полом, голова запрокинута назад, беззубый рот приоткрыт, губы сухие и безжизненные.

Не было необходимости подходить к кровати, чтобы убедиться, что она мертва, да Уильям и не собирался. Он раздумывал: открыть окно или задернуть шторы. Племянник не имел ни малейшего представления об обычаях, связанных со смертью, – это дело взрослых. Он удалился, осторожно притворив дверь, и пошел искать тетушку Луизу, надеясь, что она не впадет в истерику.

На кухонной плите кипел куриный суп, на поверхности собиралась пузырчатая пена. Рядом стояла кастрюля побольше с бурлящими в мыльном растворе носовыми платками, и чуть дальше – еще одна, с клеем из перемолотых костей для починки разбитого фарфора и деревянной мебели. От такого количества варева по окнам стекал конденсат.

Уильям вытер влагу со стекла так, что получился маленький кружок по размеру глаза, и выглянул наружу. Тетушка Луиза стояла на мощеной дорожке между задней дверью и стеной вокруг дома, пропуская простыни через стиральную машинку и крутя ручку покрасневшими от порошка руками. Он вышел в тапочках, чтобы помочь ей развесить сложенные простыни на веревке, протянутой от водосточной трубы к прочному крюку на уличном туалете. Она замерла и с ужасом посмотрела на племянника: он никогда ей не помогал.

– Что случилось?

– Тетушка Элси умерла.

Глаза Луизы, и без того воспаленные и влажные от прохладного ветра, мгновенно переполнились слезами. Она сжала губы, сдерживая всхлипы.

– Она лежит в постели, – объяснил он, чтобы успокоить тетушку – ее сестре в каком-то смысле все еще комфортно. – Что будем делать?

Уильям не удивился бы, если бы Луиза велела дождаться темноты и начать копать яму, как в случае с Босвеллой и Крохой, но вместо этого она сказала:

– Мне придется позвонить врачу и гробовщику. Элси составила список, но я его еще не смотрела. Я говорила ей, что даже думать об этом не хочу.

Доктор приехал к умершей, которой уже ничем не помочь, гораздо быстрее, чем обычно приезжал к больным. Чуть позже подоспели гробовщики. Они побеседовали с Луизой в гостиной, упаковали тетушку Элси и увезли ее в кузове фургона. Все это время Уильям сидел в своей комнате за закрытой дверью, тихонько собирал “Нойшванштайн” и размышлял о том, изменится ли теперь его жизнь.

Тетушка Элси оплачивала счета, делала в доме элементарный ремонт и время от времени ездила в городской “траст”. О нем всегда говорили с таким благоговением, будто это оракул, с которым нужно было советоваться и повиноваться каждому его слову. Все эти годы Уильям только и мог, что подслушивать разговоры об этом трасте за дверью, ведь то, что касается денег, открыто обсуждать нельзя. “Посмотрим, что можно получить из траста”, – порой говорила тетушка Элси или, гораздо реже: “Слава богу, есть траст”.

Он закончил собирать рамку и принялся сортировать оставшиеся фрагменты по цвету: серые крыши, голубое небо, белые стены замка, желтые деревья. Уильям уже выбрал себе покои – прямоугольную башню со смотровой площадкой, откуда удобно наблюдать за птицами. О Людвиге II Баварском он прочитал в энциклопедии в тот год, когда почти не выходил из своей комнаты, и ему было жаль этого короля поневоле. Уильям прочитал всю энциклопедию от корки до корки, но некоторые статьи отпечатались в памяти гораздо лучше других.

Без тетушки Элси еще одна часть его жизни изменится – новые знания придется получать бессистемно. Она знала ответы на все вопросы, потому что читала в библиотеке книги о жизни великих людей: изобретателей, ученых и полководцев. В то время как тетя Луиза читала только романы и не могла ответить ни на один его вопрос, зато была добрее сестры.

Еще одно неприятное последствие смерти тетушки Элси, за которое ему было одновременно стыдно и обидно, заключалось в том, что отныне они будут дольше опустошать упаковку “брук бонда”, а значит, коллекция чайных карточек будет пополняться медленнее. Он уже собрал почти всех птиц, встречающихся в Британии, кроме синицы и соловья, и дюжину новых видов полевых цветов.

Первая совместная трапеза, после того как троица уменьшилась до пары, протекала в странной, полной сожалений обстановке. Тетушка Луиза то и дело всхлипывала, повторяла: “О боже” – и бросала взгляд на пустой стул, что, по мнению Уильяма, не имело смысла, поскольку стул и так долгое время стоял без дела, пока тетушка Элси лежала в постели.

– Надо было заставить ее поехать в больницу, но она была так упряма, – сетовала Луиза, вытирая глаза салфеткой.

– Интересно, где она теперь? – спросил Уильям.

Она удивленно посмотрела на него.

– С мамой и папой, Селвином и Альмой, с Розой. И с Богом, и Иисусом, и всеми ангелами, – добавила она как бы между прочим.

– Если ты во все это веришь, почему не ходишь в церковь? – спросил Уильям, не подумав. В конце концов, его беспокоил не столько сам вопрос веры, сколько тело в черном ящике. Оно где-то лежит, среди других, ожидающих погребения? Ему стало неприятно от мысли, что его запрут в ящик, даже после смерти. Он бы предпочел, чтобы его просто выбросили в компост на съедение лисам, но, когда придет его черед, выполнить его желание будет, судя по всему, некому. Эти размышления встревожили его, и он постарался выбросить их из головы.

– Потому что в церкви твердые скамьи и полно всяких сплетников, – ответила тетушка Луиза.

Из всех типов людей, которых следовало опасаться, “сплетники” стояли на первом месте, сразу за ними следовали “власть имущие”. Смерть, к сожалению, неминуемо заставляла столкнуться и с теми, и с другими. Это обстоятельство в сочетании с горем отбило у нее аппетит: она отрезала нетронутую часть рыбы и пододвинула к Уильяму. Он переложил кусок на свою тарелку, немного стыдясь того, что смерть тетушки Элси ничуть не повлияла на его аппетит. Напротив, из-за нее он стал обращать больше внимания на собственное тело: бьющееся сердце, циркулирующую кровь, дыхание – весь механизм в полном порядке, просто ему требуется топливо. Уильям задумался, станет ли теперь больше еды – три порции на двоих? Или Луиза сократит их количество? Он знал, что она сладкоежка, в то время как тетушка Элси не одобряла перекусы между приемами пищи и была стройной и жилистой, во многом благодаря крепкому чаю и самодисциплине.

Тем же вечером Уильям получил ответ на свой вопрос. В восемь часов, как обычно, пришла пора печенья с горячим молоком. Тетушка Луиза протянула ему коробку со сладостями и, бросив виноватый взгляд на кресло с высокими подлокотниками, чьи продавленные подушки все еще сохраняли отпечаток костлявой задницы тетушки Элси, сказала:

– Возьми два.

Она, похоже, пыталась собраться с мыслями, чтобы сказать что-то еще: ерзала в кресле и глубоко вздыхала. Когда он поднял на нее глаза, Луиза улыбнулась, но выражение ее лица все еще выражало озабоченность.

– Пожалуй, я возьму тебя с собой.

– Куда?

– На похороны.

Земля ушла из-под ног.

– То есть на улицу?

– Да. Думаю… Я уверена, что ты справишься.

От такого неожиданного заявления Уильям потерял дар речи. Он вспомнил, когда в последний раз выходил из дома, – пусть ненадолго, по важным делам – и его тут же бросило в холодный пот.

– Нет, не справлюсь!

Тетушка Луиза перебирала в руках ожерелье из стеклянных бусин.

– Послушай, Элси всегда поступала так, как считала нужным. И спорить с ней было бесполезно. Но с тех пор прошло так много времени. Сколько тебе сейчас лет?

– Двадцать девять.

– Двадцать девять, – повторила она с легкой ноткой сомнения. – Мне кажется, если ты сходишь со мной на похороны, ничего не случится. Если захочешь, конечно.

– Но я не хочу.

Луиза отвернулась и моргнула, смахнув слезу.

– Что ж, я тебя понимаю.

Раздался грохот – ожерелье, которое она теребила и дергала, лопнуло, и стеклянные бусины поскакали по полу.

Утром в день похорон Уильям спустился на кухню и увидел, как тетушка Луиза оттирает губкой пятна плесени с плеч черного шерстяного пальто. Последний раз она надевала его, когда была моложе и стройнее, и теперь полы с трудом сходились у нее на животе. Она разобрала конструкцию из шпилек, которые обычно скрепляли ее прическу, расчесала волосы и вновь собрала их в низкий пучок, водрузив сверху шляпку с черным пером. На плотно напудренном лице красная помада походила на клоунский грим. Обычно Луиза не пользовалась косметикой и теперь чувствовала себя некомфортно и неловко, будто пыталась разносить новые туфли. Она долго обдумывала предложение гробовщика – поехать за катафалком на черной машине. Ей казалось, что тратить деньги на одного человека – глупо, ведь можно спокойно доехать на автобусе и встретиться с остальными у крематория.

– Разве так делают? – спросила она Уильяма, как будто он мог ей помочь.

Жаль, что Элси нет рядом – у нее точно было бы собственное мнение по этому вопросу. За несколько дней до смерти она написала список дел на листе бумаги и сложила его пополам. Луиза развернула его, увидела первые три пункта – позвони врачу, позвони в похоронное бюро, зарегистрируй смерть (городская управа) – и, испугавшись, тут же свернула бумагу и сунула ее в карман передника.

Она снова достала список, развернула его на коленях и прищурилась, словно боялась ослепнуть от запечатленных на бумаге истин. Сидя напротив и читая строчку за строчкой вверх ногами, Уильям ясно слышал в голове сухой деловитый голос тетушки Элси:

• Позвони врачу

• Позвони в похоронное бюро

• Зарегистрируй смерть (городская управа)

• Выбери самый дешевый гроб – спроси!

• Никакой черной машины – только обычное такси

• Цветов не покупай – возьми сухоцветы с моего комода

• Кремация – прах в мемориальный сад к маме и папе

• По вопросам завещания и траста – поверенный Эккерти, Норт-Энд, Кройдон

“Бедная тетушка Элси, – подумал он. – свои последние дни на земле она потратила на планирование собственных похорон, потому что ни он, ни ее сестра не смогли бы сделать все как надо”.

– Я вернусь через два часа, – пообещала тетушка Луиза, натягивая тесные черные перчатки на пухлые руки. – Будет здорово, если ровно в час ты склонишь голову и помолишься за свою любимую тетушку.

Она стояла у входной двери, высматривая такси, чтобы, как она выразилась, “счетчик не сожрал все наши деньги”. Один раз, услышав грохот фургона бакалейщика, Луиза поспешно выбежала на дорожку перед домом, но поняв, что ошиблась, вернулась обратно. В конце концов такси прибыло, и она уехала.

Уильям склонил голову набок и окинул взглядом просторный и безмолвный пустой дом. Он не первый раз остался один, но это случалось так редко, что каждый случай отпечатывался у него в памяти. Не зная, как лучше распорядиться внезапно обретенной властью над затихшей обителью, – его рука сама собой потянулась к ширинке брюк – он тут же вспомнил, какой сегодня день, и ему стало стыдно.

Тетушка Луиза оставила ему на обед сэндвич с ветчиной и сыром на толстом куске белого хлеба из формовой буханки. Сердце затрепетало от радости: такое лакомство, еще и с двойной начинкой! Обычно они садились за стол в половине первого, и менять привычный распорядок не имело смысла. Он слишком проголодался, чтобы откладывать обед на потом, а если поесть раньше, то ждать ужина придется дольше. Уильям неторопливо ел сэндвич, смакуя солоноватое сочетание вкусов. И все же счастье длилось недолго. Хотя чувство голода притупилось, Уильям испытал горечь разочарования, глядя на оставшиеся на тарелке крошки. Он задумался, приготовит ли тетушка Луиза то же самое завтра или это разовая роскошь, которой ему не суждено насладиться снова.

Ровно в час, как его просили, Уильям закрыл глаза и попытался вызвать в памяти светлые воспоминания о тетушке Элси. Она никогда его не била, научила играть в шахматы и нарды, приносила из библиотеки интересные книги; она ограждала его от “власть имущих”, защитила, когда на ярмарке на него напали хулиганы, и перевязала раны; она прибежала первая, когда в снегопад он прятался в угольном погребе, чуть не замерзнув на смерть, и отогрела. Но воспоминания о том, чего он не мог ей простить, – Босвеллы, миссис Кенли – всплывали перед глазами, вытесняя добрые образы. Так бывало всегда: мысли не поддавались ни уговорам, ни приказам, не уходили по требованию, и, чем старательнее он гнал их от себя, тем прочнее они застревали в голове. “Не думай об этом!” – возможно, самый бесполезный совет на свете.

После обеда Уильям взял альбом и карандаш и пошел в комнату тетушки Элси – до того, как она заболела, он ни разу там не бывал. Тетушка Луиза немного привела ее в порядок: заправила постель, поставила колокольчик на тумбочку, раздвинула шторы. Керосиновый обогреватель она вернула в гостиную, где по вечерам было особенно холодно. Ненужные тапочки и висящий на крючке халат навевали грусть.

Из окна открывался вид на величественный американский дуб: его голые ветви резко выделялись на фоне полуденного солнца и расходились тонкой красноватой бахромой, как сосуды на человеческих легких. На протяжении десяти минут Уильям рассматривал дерево – сосредоточенно и внимательно, как всегда, вглядывался в предмет, прежде чем начать рисовать, чтобы увидеть его истинную красоту. Затем, словно в трансе, приступил к работе: правая рука скользила по бумаге, покрывая ее узором тонких линий. Рисунок нужно было закончить сегодня – освещение все время менялось, а завтра оно уже будет совсем другим. Уильям не поспевал: солнце ускользало, тени начали удлиняться.

Отложив карандаш, он с удивлением обнаружил, что на часах уже начало третьего. Тетушка Луиза задерживалась. Теперь, осознав, что она не вернулась в назначенное время, ему только и оставалось, что ждать, прислушиваясь к каждому звуку. Уильям не то чтобы скучал по ней, но ее отсутствие его беспокоило, и лишь звук поворота ключа и щелчок замка могли унять нарастающее волнение.

К четырем уже смеркалось, и он столкнулся с дилеммой. Четыре часа – пора пить чай с печеньем (с тех пор, как умерла тетушка Элси, ему доставалось два). Заваришь чай без нее – вдруг вернется через десять минут, а чайник уже остыл? Если она появится только к ужину, то никакого печенья. Уильям тщательно обдумал каждый вариант, решив в итоге наполнить чайник и поставить его на плиту, мысленно умоляя тетушку Луизу вернуться до того, как вода закипит. Нарастающий свист, которого обычно ждешь с упоением, теперь звучал тревожно, разрезая мертвую тишину.

Уильям выпил чай и съел два песочных печенья, но они не доставили ему никакого удовольствия. Он не мог придумать ни одного веского повода, заставившего тетушку задержаться. К тому же неизвестно, где находится крематорий. Да и спросить не у кого. Вдруг ей не хватило денег на похороны и ее задержали “власть имущие”? Надо было отдать те шестьдесят фунтов от тетушки Элси, но Луиза не упоминала о том, что у нее недостаточно денег. К шести на улице было темно, как в полночь, и в небе над крышами повис серебристый месяц. По дороге прогрохотал автобус; яркий свет в салоне пробивался сквозь деревья в саду, и по темным стенам гостиной поползли размашистые тени. Уильям не смог вспомнить ни одного случая после окончания войны, чтобы тетушка Луиза не вернулась домой до наступления сумерек, и его охватила паника. Она ничего не говорила про ужин. В холодильнике лежал обернутый в вощеную бумагу лоток с сырым фаршем, из которого сочилась кровь. На полке для овощей нашлось две луковицы и несколько подмороженных морковок. В кладовке валялся мешок картошки. Уильям не знал, как сложить все эти ингредиенты, чтобы получился, например, пирог, – привычное блюдо для ужина – ведь готовкой занималась только тетушка Луиза. Было ясно, что нужно измельчить и сварить, пожарить или поставить в духовку, но в каком порядке и как это нужно делать – загадка.

Еще есть сыр и ветчина – с этим справится даже Уильям, так что он сделал подобие сэндвича, который ел на обед, сел за кухонный стол и принялся жевать, наслаждаясь каждым кусочком, насколько это было возможно, пока беспокойство за тетушку Луизу грызло его изнутри.

Нужно было чем-то заняться, как-то пережить остаток вечера. Уильям никогда не полагался на тетушку в плане развлечений, предпочитая наслаждаться одиночеством в своей комнате, но теперь, когда она исчезла, – это зловещее слово впервые пришло ему на ум – уединение не приносило былой радости.

В глубине души ему было страшно – вдруг тетушка вернется и отругает его за то, что он просто сидел и ждал, хотя мог бы сделать что-нибудь полезное. Но что именно? Он был в полном замешательстве. Тем не менее ему показалось, что стоит придерживаться обычного распорядка дня – нарушить его означало бы бросить вызов судьбе, как бы доказывая, что можно справиться и без тетушки. Поэтому в восемь вечера он согрел молоко – только для себя.

Уильям видел, как это делается, и точно знал: нужна отдельная кастрюля, точно так же варить яйца следовало в другой – белой, с потрескавшейся эмалью. Даже в специальной посуде молоко все равно поднималось, переливаясь через края на газовые форсунки, и в конце концов на два печенья у него осталось лишь жалкие полкружки.

Перед сном возникла еще одна проблема. Ежевечерний ритуал предписывал непременно запереть все двери от незваных гостей, но только тогда, когда все обитатели дома находятся внутри. Нельзя было оставлять тетушку Луизу за запертой дверью. Хорошенько подумав, Уильям все-таки решил запереться, как обычно, но остаться на ночь в гостиной, чтобы, услышав лязг ворот, быть готовым сразу же вскочить и впустить ее.

Он так ясно представил себе эту картину, что даже немного повеселел, пока спускал вниз одеяла и подушку и поудобнее устраивался в кресле, вытянув ноги на обитый расшитой тканью пуфик. Уильям также захватил с собой старого доброго “Хоббита” и принялся перечитывать книгу при уютном свете настольной лампы. Но с каждым скрежещущим звоном старинных часов его уверенность таяла. Он не находил объяснения, почему тетушка Луиза должна вернуться посреди ночи. После полуночи книга выскользнула у него из рук – он задремал.

Уильям проснулся от звуков подъезжающего к дому мусоровоза, криков водителя и лязга металлических крышек баков. В тревоге он совсем позабыл о том, что сегодня день вывоза мусора. Перетащить старый оцинкованный бак от задних ворот на лужайку перед домом – еще одна обязанность тетушки Элси, которая перешла к тетушке Луизе. Теперь мусор заберут только через неделю. Одеяла сползли к ногам, было холодно, от непривычки спать в кресле болела шея. Она не вернется. Придется выживать, как Робинзону Крузо, только Уильяму повезло больше, ведь его не выбросило на берег – он все так же в безопасности дома, где есть все необходимое для жизни. Пример одного из любимых книжных героев придал ему мужества, и он решил стать таким же трудолюбивым и находчивым, чтобы, если тетушка Луиза все-таки вернется, он мог похвастаться тем, как замечательно справлялся один.

Одевшись, Уильям первым делом, разжег огонь в бойлере на кухне, чтобы обеспечить себе доступ к воде, согреть помещение и не дать трубам замерзнуть. Достал из ведра уголь, собрал из топки холодную золу с клинкером и пересыпал в специальную бадью. Когда стемнеет, ее нужно будет опорожнить в саду, а ведро снова наполнить углем из запасов.

Теперь нужно было разобраться, как приготовить завтрак. Молоко стоит на крыльце, надо его забрать и сварить кашу, к тому же тетушка Элси говорила, что нетронутые бутылки с молоком привлекают внимание “сплетников”. Солнце уже сияло в полную силу, на улице стояло морозное утро, и дорожка от дома была покрыта сияющей ледяной коркой. Пару минут Уильям собирался с духом, стоя за входной дверью. Наконец, слегка ее приоткрыв, он убедился, что вокруг нет ни машин, ни прохожих. Сердце колотилось так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Уильям шагнул наружу, и его тут же ослепил яркий дневной свет. Ворота, тропинка, ежевичные кусты смешались и поплыли. Он на ощупь нашел две бутылки, забежал обратно, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, стараясь прийти в себя. Если не считать стучащей в ушах крови, кругом было тихо. Отважившись, Уильям выглянул во двор сквозь узорчатое стекло. Никого нет.

Приготовить кашу оказалось труднее, чем он думал. Варево все густело и густело, приходилось снова доливать молоко, и в результате на плите оказалась целая кастрюля бурлящей пузырящейся жижи, которой хватит на неделю. Ничего не поделаешь – придется есть.

Уильям удивлялся тому, как много времени отнимают домашние дела: за все утро не вышло ни почитать, ни порисовать. Хоть и с запозданием, но он отдал должное тетушкам за их до того незаметную работу по хозяйству и гору обязанностей, которые они выполняли, не ожидая благодарности. Хоть это все и несложно, но отнимает уйму времени.

В саду две белки играли в догонялки: сновали вверх и вниз по стволу граба и перепрыгивали с ветки на ветку. Он долго стоял и наблюдал за ними, как всегда дивясь свободе животных. Иногда они замирали и, казалось, наблюдали за ним, или, скорее, проверяли, смотрит ли он на них, а затем снова включались в игру.

Окно было затянуто серой пленкой. Уильям натянул рукав свитера и очистил небольшой кружок размером с кулак. Выдернув кухонное полотенце из резинового держателя, он продолжил натирать стекло, пока оно вдруг не стало чистым настолько, что сквозь него стало видно каждую сосновую иголочку, листик и прожилку инея. Вот только вся грязь осталась на полотенце. Он попытался его застирать, но только разбрызгал пену вокруг раковины. Из чего был сделан удручающий вывод: беспорядок невозможно устранить – только переместить.

Пришло время обеда. Хлеба, черствого, но без плесени, хватило на еще один сэндвич с ветчиной и сыром. Корку он оторвал, покрошил и выбросил за дверь кухни – для птиц.

Днем Уильям взялся за рисунок дуба, но набежали тучи, ветви стали казаться какими-то плоскими и расплывчатыми, да и в целом картина выглядела совершенно иначе, нежели вчера, поэтому он снова открыл “Хоббита” и читал до тех пор, пока не наступила пора съесть два печенья, запивая чаем. Уильям решил не идти в гостиную, а остаться на кухне, где было теплее, и ему пришло в голову, что Луизы нет дома всего сутки, а он уже все делает по-другому.

Рано или поздно придется приготовить фарш, но не сегодня. Нужно доесть сыр и ветчину, так что он смешал остатки с ложечкой чего-то, что он принял за чатни, но в итоге оказалось фаршем, хотя и не сильно отличалось по вкусу. Его успокаивала мысль о том, что, если тетушка Луиза вернется завтра, ей будет не в чем его упрекнуть. Кроме того, оказалось, можно с легкостью держать в уме сразу два противоречащих друг другу суждения: что тетушка Луиза вернется в любой момент и что он больше никогда ее не увидит.

На ночь он запер двери на засовы и поднялся в мансардную комнату. Хоть ему снова не давали спать тревожные размышления, все-таки волноваться в своей постели было гораздо удобнее.

На пятый день самостоятельной жизни свежие продукты закончились. Зато в кладовке все еще хранились запасы: консервированные фрукты, тушенка, фасоль, рисовый пудинг, горбуша, сардины, горошек, морковь, куриный суп – по дюжине банок. Но все это, как объясняли тетушки, было на черный день, каким могло оказаться начало очередной войны. Уильям не был уверен, что его положение настолько бедственное, поэтому трогать их не стал. Он разогрел очередную порцию каши, консистенция которой с каждым днем все больше напоминала клей, и поджарил яйца до тех пор, пока омлет не станет резиновым. Фарш с небольшим количеством воды он поставил на сильный огонь и помешивал. Как только мясо приобрело серый цвет, переложил его на эмалированный противень – тетушка Луиза всегда подавала на нем пирог – и взялся за картофель. Овощечистка представляла собой барабан, стоявший в углу кухни, с вращающимся основанием и блестящей зернистой поверхностью, как будто усыпанной дроблеными алмазами. Уильям присоединил розовый резиновый шланг к крану с холодной водой, покрутил ручку и меньше чем за минуту получил целый фунт очищенного картофеля.

Даже на самом сильном огне клубни все никак не превращались в пюре: сверху размякли, но сердцевина упорно оставалась твердой. В конце концов в кастрюле оказалась водянистая жижа с вкраплениями недочищенной кожуры. Уильям выложил клейстерную массу поверх остывшего и затвердевшего фарша, затем поставил противень в духовку, надеясь, что в результате таинственных алхимических превращений из неаппетитного месива получится фирменный пирог тетушки Луизы. Чуда не случилось: только голод и врожденное отвращение к пустой трате денег заставили Уильяма все это съесть.

Время от времени он подходил к полке с банками и с тоской рассматривал красочные этикетки, прикидывая, на сколько можно растянуть такое изобилие. Даже если открывать по одной в день – лелея надежду, что внутри окажется что-нибудь вкусное вроде персиков, – хватит всего на три месяца. А что делать дальше? И лишь молоко неизменно появлялось на пороге каждое утро. Уильям поражался человеческой изобретательности, способности правильно организовать процесс и объединить множество отдельных действий в единую цепочку, которая приводила к получению божественного дара. Если бы существовала такая же система доставки хлеба, масла, сыра и ветчины, он бы больше никогда ни о чем не просил.

Спустя неделю после исчезновения тетушки Луизы Уильям выгребал золу из бойлера, как вдруг раздался дверной звонок. От неожиданности его пробила дрожь, он присел на корточки и замер. Просидев так с минуту, он прокрался в коридор и помчался наверх на свой наблюдательный пункт – к занавешенному окну в комнате тетушки Роуз.

Уильям подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как от бордюра возле участка отъезжает фургон с молоком. На пороге, как всегда, стояли две бутылки, а рядом лежала записка с требованием заплатить восемь шиллингов и девять пенсов. Беда. Если не заплатить, молочник так и будет звонить в дверь или вообще перестанет приносить молоко.

“Остров сокровищ” все еще надежно хранил конверт с деньгами. Можно оставить пятифунтовую купюру на пороге вместе с пустыми бутылками, но такую большую сумму опасно оставлять без присмотра, к тому же у молочника может не оказаться сдачи. Тогда ему наверняка снова придет в голову позвонить в дверь. Ситуация казалась безвыходной. Насколько Уильяму было известно, других денег в доме нет.

Он сел за кухонный стол и крепко задумался. Есть одна идея, которая позволит решить обе проблемы разом: отсутствие мелочи и нехватку свежих продуктов. Уильям ни за что бы не пошел на такую смелую авантюру, но тетушка Луиза сказала, что он справится, а времена настали такие, что требовали отчаянных действий.

Уильям покопался в ящике письменного стола, нашел листок бумаги и старательным детским почерком вывел:

У нас закончились продукты, я ушел в магазин. Разговаривать ни с кем не буду. Скоро вернусь.

Уильям

Поверх своего обычного костюма – рубашки, свитера и брюк – он накинул шерстяное пальто, которое тетушка Элси купила после того, как племянник чуть не замерз насмерть. С тех пор ему почти не приходилось его надевать, но, поскольку он перестал расти, пальто по-прежнему было ему впору, хоть сидело и не совсем по фигуре. Выходить на улицу в тапочках, когда на дворе февраль, было немыслимо, поэтому Уильям решил надеть старые кожаные ботинки.

В коридоре, в гардеробе, среди изъеденных молью шуб и потертых макинтошей лежала шляпа, которая когда-то принадлежала его деду, Эрнесту Джулиусу Таппингу, основавшему в 1904 году сеть бакалейных магазинов собственного имени. Теперь дед смотрел с портрета над камином на жалкие остатки своей династии.

Шляпа, по мнению Уильяма, должна была защитить его от яркого солнечного света и пристальных взглядов незнакомцев. Он достал из тайника пятифунтовую купюру и положил ее во внутренний карман, прижав прямо к бешено колотящемуся сердцу. Приняв те же меры предосторожности, что и забирая молоко, он проверил, не идет ли кто мимо, прежде чем выйти наружу и захлопнуть за собой дверь.

Крепко сжав в руке ключи, Уильям напоминал себе, что сможет отпереть дверь. Находиться по другую сторону от нее было непривычно и страшно. Ему потребовалось время, чтобы собрать волю в кулак, повернуться лицом к улице и шагнуть в огромный мир. Он ступил на дорожку и прошел по ней до чугунных ворот, постоянно моргая от яркого солнца.

Немного поодаль по тротуару шли, держась за руки, мужчина и женщина. Услышав скрип ворот, они обернулись на шум, и беспечным взглядом окинули Уильяма, который в тот момент был готов провалиться под землю от ужаса. Женщина шепнула что-то на ухо своему спутнику, и тот снова повернул голову. Мимо проехала машина: глаза водителя как будто прожгли его затылок насквозь. С пригорка, грохоча, слетел автобус, повернул, едва не задев бордюр, и пронесся так близко от Уильяма, что тот схватился за шляпу. Пассажиры все разом повернули головы и уставились на него: их лица скривились от ненависти и осуждения. На углу мужчина на черном велосипеде с прицепом, полным пакетов, резко остановился на перекрестке, шины издали визг, цепляясь за асфальт. Он позвонил в звонок на руле и, проезжая мимо, что-то крикнул Уильяму, но порыв ветра унес его слова.

Вдалеке показалась группа школьников, которые, судя по экипировке и дробному стуку шипованных бутс по тротуару, намеревались поиграть в футбол в парке. Уильям уже попался им на глаза, и совсем скоро они окружат его и преградят путь. Земля зашевелилась и разверзлась под ногами, гигантское пространство неба над головой заволокло тучами.

Вдруг по команде учителя, идущего позади, подростки прекратили толкаться и пихаться и расступились, разделившись на две колонны. Между ними нетвердой, но полной достоинства поступью уверенно шагала старушка в черном пальто и шляпе с пером, надвинутой на забинтованную голову. Тетушка Луиза.

Казалось, еще мгновение, и они бросятся в объятия друг друга прямо здесь, на улице, но накал чувств быстро угас.

– Я думал, ты никогда не вернешься, – проговорил Уильям, только сейчас осознав, как сильно по ней скучал. – Где ты была?

– В беспокойствах о тебе – вот где, – заявила тетушка, уходя от прямого ответа. – Ох и помотало же меня. Сколько времени прошло?

– Неделя, – сказал он, недоумевая, что же могло произойти, если она потеряла счет дням.

– Неделя?! – воскликнула Луиза, распахнув глаза от удивления. – Твой дед носил такую же шляпу, – усмехнулась она.

Со смесью облегчения и тревоги Уильям взял тетушку под локоть и повел обратно к дому. В последнее время столько всего поменялось и единственное, чего ему хотелось, – чтобы жизнь вернулась в прежнее русло.