Хелен сидела за пустым столиком в кафетерии Фэрфилд-холла и ждала Алистера Даггана. Она ушла с работы пораньше, чтобы успеть с ним встретиться в пять часов. Дневной концерт только что закончился, в фойе толпились зрители. Все столики в кафе были заняты, и люди с чашками чая на подносах подходили к ней с надеждой в глазах, которая сменялась разочарованием, когда Хелен качала головой. Она жалела, что не купила напиток, прежде чем сесть за столик, но теперь встать, не потеряв место, было невозможно.

– Как я вас узнаю? – спросил Алистер.

– Я буду в сиреневом пальто, – ответила Хелен, задумавшись, поможет ли ему эта информация.

Она и раньше замечала, что мужчины, как правило, имеют довольно смутное представление об оттенках фиолетового. Может быть, стоило добавить: “У меня золотистые волосы”, но решила, что это прозвучит слишком жеманно.

– Я-я-ясно, – протянул Алистер. – Думаю, найдемся.

По телефону Дагган объяснил, что живет далеко, но раз в неделю навещает в Кройдоне свою овдовевшую мать. В прошлый раз, пока та ставила чайник, ему на глаза попалась статья про Уильяма Таппинга в “Вестнике”. Он предложил встретиться во время его следующего визита, и Хелен, сама не зная почему, согласилась. Она заметила в толпе подходящего по возрасту мужчину в пальто в елочку, который сосредоточенно хмурил брови, оглядывая столы, возможно в поисках сиреневого цвета. Когда его взгляд на мгновение задержался на ней, Хелен неуверенно подняла руку в знак приветствия. Мужчина облегченно улыбнулся и направился к ней, протискиваясь между стульями и бормоча извинения.

Они пожали друг другу руки через стол. У Алистера на щеках проглядывали сосудистые звездочки, темные волосы на макушке поредели, из-за чего он казался даже старше Гила – эталона, по которому Хелен бессознательно мерила всех мужчин и в каждом видела недостатки.

– Я заняла столик, но не догадалась взять напитки, – извиняющимся тоном проговорила она. – Хотите чаю? – Хелен было привстала, но Алистер положил ей руку на плечо.

– Позвольте мне, – сказал он, опустил портфель рядом с пустующим стулом и встал в медленно продвигающуюся очередь к кассе.

Она рассказала о встрече Гилу, чтобы убедиться в том, что не делает ничего предосудительного. Он одарил ее насмешливой улыбкой.

– Эй, я же иду на встречу к незнакомому мужчине, неужели ты не ревнуешь?

– Ты знаешь, что нет, – ответил Гил, наклоняясь, чтобы ее поцеловать. Хелен прикрыла глаза, как бы признав, что была не права на его счет. Ревность – отвратительное чувство, недостойное зрелых и надежных людей, но его невозмутимая уверенность в отсутствии романтических соперников вряд ли ей польстила.

– Почему ты так высокомерно улыбаешься? – спросила она. – Бесит!

– Мне кажется, у тебя нездоровый интерес к Уильяму Таппингу.

– То есть непрофессиональный?

– Наоборот, – сказал Гил задумчиво. – Скорее чересчур профессиональный. Даже больше, чем профессиональный. В общем, сентиментальный.

Возвращение Алистера с чаем и бугристым печеньем из крутого теста на подносе отвлекло Хелен от беспокойных мыслей.

– К сожалению, ничего лучше не было, – сообщил он, снимая пальто и перекидывая его через спинку стула, пока Хелен снимала с подноса чашки.

Чайник из нержавеющей стали с кривым носиком во все стороны разбрызгивал обжигающий чай. Когда они вытерли лужицы на столе и сели поудобнее, Хелен сказала:

– Большое спасибо, что вышли на связь. Нам очень не хватает информации.

– Всегда рад, – ответил Алистер, жуя печенье. – Я увидел эту статью в “Вестнике” и подумал: “Боже правый, это же старина Гарри Тапперс”.

– Почему вы его так называете? – поинтересовалась Хелен.

– О, в школе у всех были прозвища. Один мальчуган, Гарри Треверс, постоянно попадал в переделки. Почему-то один из учителей, мистер Суэйлз – на самом деле нормальный мужик – взялся звать нас всех Гарри и коверкал фамилии, чтобы они оканчивались на “ерс”. Так что я стал Гарри Даггерс, Уильям – Гарри Тапперс и тому подобное. Старая школьная шутка, но перестроиться трудновато.

– Понимаю, – ответила Хелен. У нее никогда не было прозвища, если не считать расхожих дразнилок, к которым часто прибегала мать, называя ее – без всяких на то оснований – то фарфоровой куклой, то мелкой негодницей. – Каким был Уильям? Он учился в вашем классе?

– Да, мы с самого начала были вместе, с сентября тридцать седьмого. Он был довольно тихим. Как и все остальные. Когда не знаешь, что делать, только и остается смотреть в парту и не отсвечивать.

– Судя по всему, вам приходилось несладко. Что это за школа?

– Самая обычная, но в ней в основном учились мальчики из семей военных, которых отправили служить за границу. Суровые нравы. Думаю, руководство считало, что из ребят надо первым делом выбить всю дурь. Многие учителя были откровенно жестокими. Но, согласитесь, почти везде так.

Хелен отломила кусочек печенья с подгоревшим изюмом, и разговор, пока она старательно жевала, на мгновение прервался.

– Вы были знакомы с семьей Уильяма? Тоже военные?

– Мы не настолько близко дружили. Можно было познакомиться с родителями, только если они приглашали тебя на каникулы. Я учился всего год, до тридцать восьмого, потому что, к счастью, подхватил туберкулез и весь следующий год пролежал в санатории.

– Неужели в школе было настолько невыносимо?

– Очень тяжело, особенно если в десять-одиннадцать лет тебя отрывают от любящей семьи, забирают из уютного дома и бросают в незнакомую среду со всеми этими правилами, наказаниями, странными обычаями. Я ужасно скучал по младшей сестре.

– Да уж, могу себе представить. Я правильно понимаю, что все учителя так сурово с вами обходились?

– Нет, но многие прошли Первую мировую, и сейчас, задним числом, я думаю, они повредились рассудком.

– Уильям был обычным мальчиком одиннадцати лет, как вам кажется? Не стремился к одиночеству?

– Такой же, как все: старался приспособиться и не влипать в неприятности. Я бы не сказал, что он был одинок. Он дружил с белобрысым мальчишкой, который хорошо играл в крикет. Как сейчас помню. Гарри Кеннерс. – Дагган рассмеялся. – И ведь теперь и не вспомнишь, как его звали на самом деле.

– У вас случайно не осталось школьных фотографий?

Алистер задумался.

– Фотограф точно приезжал, нам тогда пришлось стоять на шатких скамейках, а Гарри Треверс от жары потерял сознание и чуть не повалил весь ряд. – Он улыбнулся, погружаясь в воспоминания. – Интересно, что с ним стало. Скорее всего, вырос респектабельным дядькой, работает в Министерстве иностранных дел и живет в Ишере. – Алистер снова засмеялся. – Наверное, неплохо устроился.

– Не всем так повезло.

– И правда, – признал Дагган, качая головой. – Бедняга. Как он там?

– Трудно сказать, он все время молчит, – сказала Хелен, тоскливо разглядывая крошки из-под печенья. – Я, разумеется, не могу раскрывать подробности о его состоянии, но в “Вестнике” наверняка опубликуют продолжение истории.

В оживленном кафетерии шум голосов становился все громче, отражаясь от линолеума и высоких потолков, будто посетители старались перекричать скрежет стульев и звон посуды.

– Я все пытаюсь вспомнить, как зовут Гарри Кеннерса, – сказал Алистер, опрокидывая чайник над чашкой Хелен, но оказалось, что чай закончился. – Мой брат, может быть, знает, но он живет за границей и мы редко общаемся.

– Ваш брат учился в той же школе? – спросила Хелен, удивленно вздернув брови.

– Он на четыре года старше, учился там еще пару лет, когда я заболел. Но старшеклассники редко обращают внимание на мелюзгу. Все мы смотрим вверх, а не вниз.

Хелен кивнула. В ее школьные годы было то же самое. Она хорошо помнила обаятельную старосту, Веронику Бартлетт, ее чистое звенящее сопрано, всех грозных капитанов спортивных команд и старшеклассников, которым было поручено приглядывать за младшими, но забыла всех, кто ее боялся или восхищался ею.

– Фотографии наверняка хранятся у мамы, она обожает собирать старый хлам.

Алистер смотрел ей в глаза по-особенному, с глубоким интересом и надеждой. “Стоит его подтолкнуть и…” – подумала Хелен.

Из комнаты для проведения мероприятий вышли делегаты, громко переговариваясь между собой, и направились прямиком в кафетерий.

– Ну что ж, – сказала Хелен, не собираясь никого ни к чему подталкивать и понимая, что они и так достаточно долго занимали столик, – вы нам очень помогли.

Хотя это было не так. Алистер понял намек, встал и подал ей сиреневое пальто. Они пожали друг другу руки, но вместо того, чтобы проследовать за ним к выходу и затянуть прощание, Хелен решила зайти в дамскую комнату и подкрасить губы – вся помада осталась на чашке.

Покинув кафе, она пошла по широкой мощеной площади. Ветер, вырвавшийся из бетонного ущелья, где строили новый подземный переход между восточной и западной частями города, хлестал по ногам. Мимо проносились пустые пачки из-под сигарет, фантики от конфет, газетные листы. Повсюду кружились крошечные вихри пыли и засохших лепестков, хотя рядом не было ни деревца.

На каменной ограде клумбы сидела школьница в коротком клетчатом платье и вязаном берете. Она сосредоточенно смотрела на велосипед, прислоненный под странным углом к мусорному баку, и делала наброски в лежащем на коленях альбоме. Хелен не сразу узнала Лорейн и только сейчас поняла, насколько иначе та выглядит вдали от дома: старше, счастливее и свободнее.