Когда он проснулся, солнце висело прямо над головой. Шань У понятия не имел, сколько уже прошёл. Прошлой ночью его вели гнев и лихорадка, его ум был словно неустанная лошадь, тащившая на себе его тело как раненого седока. Он гневался не только потому, что Тянь Лань всячески пытался отвести его от мыслей о мести, – он злился на Бессмертных, на безразличие, с которым они относились к людям, направляя их туда-сюда. Зачем людям отдавать свои жизни в руки богов, которым все равно, что станет с их душами? Как можно настолько слепо покоряться судьбе? Эти мысли заполняли его ум, не пропуская ничего более.

Свет был настолько ярким, что Шань У даже не мог полностью открыть глаза. Он огляделся, ожидая увидеть невысокие кусты и траву, по которой шёл вчера, но их нигде не было. Только песок. Во всех направлениях. Он повернулся туда, откуда, как ему казалось, он пришёл. Деревни тоже не было. От жары ужасно кружилась голова, а глаза пришлось прикрывать руками.

Шань У вдруг почувствовал, что мир стал вдвое больше – нет, в десять, в сто, в сто тысяч раз. Он был лишь песчинкой в бесконечной пустыне. Его сердцем овладел страх. Куда повернуть? Спасут ли его боги – если он попросит?

– Я в самом деле один? – закричал он, обращаясь к небу, и стал ждать ответа. Но услышал только ветер, который носил песок туда-сюда. Он и был ему ответом.

Но потом, когда Шань У задумался – по-настоящему задумался, – он понял, насколько ему повезло. Этот звук остался бы неуслышанным, если бы он не стоял прямо здесь и прямо сейчас. Да, он в самом деле один. Ветер поёт песню для него и только для него. И эта песня говорит, что ему нельзя полагаться ни на что и ни на кого. И поэтому он будет верить только в себя.

Тянь Лань не удивился, когда увидел, проснувшись, что рядом с ним никого нет. «У других научиться можно не всему, – подумал он. – Меня печалят его страдания, но этот путь он должен пройти один. Теперь он в руках богов». Поправив одежду, он скрестил ноги и сел в безмолвной молитве.

Шань У уже не мог отличить свет от жары. Земля, по которой он шёл, воздух, которым дышал, небеса над головой – все они были заполнены ярким светом, который пронзал его насквозь. Он шёл всего два дня, но кожа, не прикрытая одеждой, покраснела и пошла волдырями, до неё было больно даже дотрагиваться. В тыкве-горлянке воды осталось лишь на несколько глотков. Но он по-прежнему шёл, шаг за шагом, шаг за шагом.

Он шёл, а в голове, словно стервятники, кружились сомнения. «Каждый шаг, что я сделал, вёл меня сюда. Вдруг я свернул не туда, пошёл не в ту сторону и пришёл туда, откуда уже не вернуться? Вдруг Тянь Лань был прав? Вдруг я ошибся, когда ушёл от него?»

Однако повернуть назад он уже не мог. Оставалось только идти дальше.

Ночью было почти так же плохо, как днём. Когда солнце заходило, становилось намного холоднее. Он пытался спать, но холод пробирался под одежду и не давал уснуть. От него путались мысли, он заставлял Шань У жалеть себя – и ещё больше злиться.

На восходе третьего дня путешествия без Тянь Ланя, после ещё одной холодной ночи, он проснулся от собственной дрожи. Он заставил глаза открыться и увидел, что над ним стоит человек в белой одежде. Он был закутан с ног до головы, оставив себе лишь небольшую щёлочку для глаз. Рядом с ним стоял верблюд, и с земли казалось, что он возвышается, словно башня.

Шань У попытался что-то сказать, но с губ сорвался только слабый шелест, похожий на ветер в дюнах.

Незнакомец склонился над ним и помог сесть. Лишь выпрямившись, Шань У заметил, что незнакомец на самом деле не один: неподалёку виднелось не меньше дюжины всадников. Все были одеты похоже, в свободные плащи. На поясах висели длинные изогнутые мечи. Головы были обмотаны шарфами, так что лиц видно не было – только глаза. Все они ехали на верблюдах, сидя на красных покрывалах со множеством кисточек; ярко раскрашенные кисточки украшали и головы верблюдов. Некоторые верблюды были навьючены большими мешками, но всех связывала слабо натянутая верёвка, образуя караван.

Человек, стоящий перед ним, сдёрнул с лица шарф и что-то сказал; Шань У знал эти слова, но не понимал. Незнакомец приложил ко рту Шань У кожаный бурдюк. Вода была такой вкусной, что Шань У показалось, словно он пьёт её впервые в жизни. Ему позволили сделать несколько глотков, затем отняли бурдюк от губ. Незнакомец снова заговорил. На этот раз Шань У разобрал кое-что из его слов.

– Куда ты идёшь? – спросил он.

– В следующую деревню, – ответил Шань У.

– Следующая деревня – в четырёх днях пути на верблюде, – сказал незнакомец.

– В какую сторону?

Незнакомец показал на запад, в сторону горизонта.

– Ты не дойдёшь пешком. Ты умрёшь.

Шань У посмотрел на горизонт. В волнах тёплого воздуха, поднимающегося с пустыни, казалось, словно сам песок волнуется, точно быстрая река. Один из караванщиков что-то крикнул и показал вверх, на солнце.

– Пойдём. Ты поедешь на одном из верблюдов, которых мы собираемся продать, – сказал незнакомец и поднял Шань У на ноги. – Меня зовут Ахмед. А тебя?

– Шань У.

Ахмед посмотрел на обожжённое солнцем лицо Шань У, на его истрёпанную одежду.

– Что ж, пойдём в Хотан вместе.