Холывынь большая, хоть год по ней ходить можно, а не каждый уголок посмотришь. Я бы и не против была, но Горицвета по делам своим торопилась, напрямик шла, будто точно знала, куда ей. Я-то быстро запуталась, карта у меня, честно сказать, не очень-то точная, примерно понимала, где мы, в какую сторону из степи к Угольскому княжеству-то, и в какую сторону Пристепское лежит. Хорошо хоть осмелели мы вдвоём, стали к становищам выходить и с холами говорить. Я по-хольски полслова, Горицвета – полслова, ну и они все что-то по-рувски говорить умеют, так со Светловой помощью и объяснялись. А некоторые холы попадались, так те по-рувски тараторят не хуже нас, только говорок у них непривычный, тягучий такой. Да и приветливыми степняки оказались! А то я про них что не услышу раньше – так как напали, деревню сожгли, всё добро утащили и женщин. Ну, может оно ещё и потому, что на стоянках мы мужчин-воев не часто встречали, всё они в разъездах, а дома старики, женщины да детишки. Хорошо нас принимали и с почтением. У них тут в Степях колдовство ценят любое, даже если Тёмном отмечено. Очень нам умения колдовские пригодились, за кров и еду ими и расплачивались (хоть не всегда платы с нас просили). Гадюк часто со становища выводили, да по-хитрому так приходилось: созываешь их всех (они к Тёмновой невесте-то липнут, что твои котята к лучезарнице), а хол тебя на лошадку подсадит и везёт куда подальше. Там змей отпустите и назад скорее. Не любят холы гадюк убивать, считается, к беде это. Ну и хворунов тех же прогоняли, да всякую степную нечисть мелкую. Она тут, в Степи, на нашу похожа, а всё цвета другого. Кикиморы степные, например, коричневые да зелёные, в полоску тёмную – среди травы попробуй разгляди. Я нечисть рисовать начала в записочках угольком, чтоб точно всё запомнить. Горицвета смотрит – веселится. Достала из сумок карандаш серебряный, мне пихает. Да красивый такой, узор на нём с цветочками.

– Бери, у меня ещё есть!

– Да ты что, дорого же, – отмахиваюсь.

– Бери, бери! А если расплатиться охота, да ты просто в историях своих про меня напиши, а я потом почитаю! – и улыбается.

Я уж и взяла.

Так мы ехали через Степь, к ночи стоянку хольскую искали, чтобы одним в темноте не остаться. А ночью в степях красиво, небо чистое, каждую звёздочку видать. Но и жутко! Завоет чорт какой, а ты его слышишь, хоть он далеко-далеко.

Вот устроились мы так с холами однажды, попалась нам женщина говорливая, да по-рувски знающая, Оюнэ её звать. Как чорта заслышит или ещё какую тварь Тёмнову, сразу про неё сказ сказывает, да так, будто точно всё-всё знает. Сама на руках сынишку качает, а он у неё, только замолкнешь – сразу в плач. Вот она и говорит, покуда он не уснёт совсем.

– Слышали… Айкутэ плачет. Айкутэ – чорт большой, лошадь в пасти у него поместится целиком, глаза горят огнями, рыком душу напугать так может, что та из груди скаканёт! Рога у него длиннющие, о-о-о, борода земли касается, шкура крепче камня, а ещё земля под копытами его трещит.

Я такое слышу – ёжусь, а Горицвете хоть бы что, похлёбку уплетает, да только спрашивает:

– А чего он плачет, коль он такой страшный? Чего ему горевать? На такого не каждый лютый пойдёт, да и цех прежде подумает, не взять ли колдуна с собою-то.

– А-а, нет, не по себе плачет, по хозяину. Был у него хозяин, звали его Чёрный Змей по-вашему. Да ушёл из Степи. Не по пути ему стало с Гадючьим Князем, а до того был слугою его, стражем.

Тут младенчик умолк и мы обе притихли, слушать навострились. А Оюнэ довольна, продолжает:

– Да-а, такое было, это мне дед сказывал. Змей Чёрный – он был самый преданный Гадючьего Князя слуга. Готов был за него со Светлом и с Тёмном драться. А, видишь, как судьба смеётся. Полюбил Змей девушку из наших, холтумку. А та невестой Тёмновой была. Глаза чёрные, коса ещё чернее, до пояса, луноликая, о-о-о какая красавица. Найону да хану в жёны такая, хоть и Тёмнова. И заглянулся на неё Змей, а с Гадючьим слугою ни нойону, ни хану ссоры не охота. Людям не охота, а Тёмну – самое то. Увидел он через серебряное зеркало такую красу – и тут же к ней явился. Сказал: «Идём, краса, со мною, будешь жить в моём доме холодном, будешь меня согревать». И тут же Змей Чёрный явился, не боясь, меж ней и Тёмном встал и говорит: «Оставь её, Тёмн, к тебе успеет ещё, других невест у тебя тьма тьмуща, а я люблю её». А Тёмн рассмеялся, руку к девушке потянул. Тут его Змей по руке клинком своим ядовитым ударил. Да смотрит – не на Тёмне рана, а на любимой его. Она бледнее тумана стала, упала, умирает. Змей к ней кинулся, но поделать ничего не смог, не успел, такой сильный яд на клинке его был, от Гадючьего Князя. Так и истаяла на его руках. А Тёмн хохочет: «Будешь знать, как руку на меня поднимать. И Князю твоему достанется за такого слугу дерзкого». Зашипел Змей, гадов всех созвал, чорта своего, Айкутэ, свистнул – накинулись они на Тёмна, а тот смеётся, да коснуться его не может ни клинок, ни клык. Всю ночь Змей пытался Тёмна сразить, а на рассвете Тёмн говорит: «Ладно, буде, позабавил ты меня любовью своей. Но дерзости не прощу. Всё, что любил, ненавидеть станешь, бояться. Такое моё слово». И исчез. А Змей тут же понял, что страшно ему на Айкутэ глядеть, да на змей вокруг, да на Степь. Чорт к нему шагает, чтоб приластиться, а он клинком от него отмахивается, гадов ногами топчет. Явился ему Гадючий Князь и спрашивает: «Что случилось с тобой, Чёрный Змей? От чего чорта своего пугаешь, от чего змей моих топчешь?» А Змей его увидел – и вовсе обомлел. Не может слова сказать, такой страх, такая ненависть его схватила. Бросился он прочь из Степи. Всё, что любил, за спиной оставил. Поэтому и воет по нём Айкутэ.

Тут опять вой чортий. Да будто ближе. Словно Айкутэ про себя услышал да скорее к нам бежит. Мы с Горицветой привстали аж, а Оюнэ нам рукой машет, мол, сидите вы. Говорит:

– О-о, вы не бойтесь. Если Айкутэ встретите, чтоб не сожрал, вы ему про хозяина напомните. Так и спросите: Айкутэ, Айкутэ, а где хозяин твой любимый? Чорт плакать начнёт слезами горькими и завывать. Тогда и убежите от него…

– Что же дальше было? – спрашиваю. Жуть как интересно, что со Змеем сталось!

– Это мне бабка сказывала. Бежал Змей, и день, и два, и десять, пока не упал без сил. Глядит, а кругом не Степь уже, земли хоёрские, – это она про Рувию. – Лежит, ждёт, когда его охотник какой-нибудь заколет. Горько стало Змею, что на чорте своём не поскачет больше, что змей не приласкает, любимую не увидит, вот думал помереть. Как раз мимо шла невеста Светлова. Взмолился Змей: «Светлоликая, попроси ты Светла, пусть сожжёт меня! Нет у меня дома нечистого теперь, а в человечий не возьмёт никто». Интересно невесте стало, спросила она, от чего же так. Послушала Змееву историю да говорит: «Хотел бы Светл-батюшка тебя сжечь, лежал бы ты пеплом да золой. Не знаю, как у вас, у нечисти, а у людей принято горемыку приютить, а не побивать. Идём со мной, дам тебе кров, покуда не решишь, как быть». Удивился Змей, но пошёл. Невесту ту Лаской звали. Привела его к себе, а у неё дом кошек полон, птицы на крыше сидят, вокруг сад цветёт прекрасный, плоды да ягоды, люди к ней ходят за исцелением. Зашипели на Змея кошки, так она их пригладила, закричали на Змея птицы, так она им зерна кинула, а люди спросили, что за парень, так она улыбнулась да говорит: «Тёмн его проклял, а я приютила». Так и стал Змей жить у Ласки. Ничего у него не просила, молоком поила, сказы сказывала, чтоб повеселить. Не знал Змей, чем за добро такое отплатить, решил охранять Ласку, как Князя Гадючьего охранял, а заодно и людей, что к ней ходили. Потому что пуще всего радовалась она, когда людям хорошо было, а горше всего плакала, когда помирал человек. Пожалуется кто на нечисть, а Змей уже её прочь гонит, из лесов, из болот, с полей. Даже охотники не нужны стали, Змей и денег никаких не брал, а работу делал хорошо. Вот и пришли охотники глянуть, что же в тех краях стряслось, от чего их на помощь не зовут. Увидали Змея, нечисть тут же в нём почуяли. Мечи золотые достали, кинулись на него. Мог бы Змей их всех погубить, о-о-о, такой он был сильный, да подумал, как Ласке горько станет, опустил клинок, говорит: «Я людей не трогал, крови не пил, Светла не гневил… Ласку любил!» Не послушали охотники и зарубили Змея!

Мы с Горицветой аж глаза выпучили от такой-то несправедливости, Горицвета ещё и ложку уронила. Смотрим на Оюнэ, ждём, когда Ласка придёт, любимого исцелит, а она нам заместо того:

– А там, где кровь Змеева пролилась, отравило всю землю, ничего там не росло, всё умерло. Пришла туда Ласка потом, оплакала Змея, и зацвел на этом месте один единственный цветок, Уйлахомгой. Место это где-то в Пристепском вашем княжестве, Змеиное поле зовётся. Роса с того цветка любой яд вылечит, любого исцелит. А показывается Уйлахомгой лишь тем, кто людей по делам, не по облику судит.

– Так он всё, умер что ли? – Горицвета так говорит, будто её любимый сгинул, слёзы в глазах.

– Умер-умер, – а Оюнэ ей в ответ так, будто это в успокоение слова. И улыбается.

Зашалели мы с такого сказа, но потом ещё сказы слушали, поняли, что у холов всегда в сказах помирает кто-то: то змея укусит, то нойоновы люди изрубят, то чорт съест, то Тёмн заберёт.

Нелёгкая в Степи жизнь, видать.