Люди сказывали, что неспокойно в Степи, то ли ханы воюют, то ли ещё какая напасть, нечеловеческая, а всё оттуда холы идут да в Пристепском и Угольском княжествах оседают. Я и сама их много по пути повстречала. Все верхами, даже дети, кого уж от титьки отняли. Не очень-то, конечно, пёс наш на них похож, даром что так звали. Волосы у них у всех чёрные, но не косматые, и мужчины, и женщины в косах. Глаза раскосые, все солнцем подогретые и ветрами обточенные. Я про холов-то всякого наслушалась от той же Василёны, и стереглась, конечно, чтобы не пленили меня да не продали в Тузулькес какому эмиру (князю, по-нашему) в наложницы. Потому и, как видела разъезд их, с дороги сходила, хоронилась в лесу. В лесу тоже неспокойно. И медведи голодные, и храхи (свадьбы у них по весне). В общем, со всех сторон меня подпёрло, ещё и, бывало, иду лесной тропкой, да слышу – дудочка играет. Вот тогда-то мне совсем невесело становилось, и сны начались такие странные, всё мне Наведар в них являлся, играл мне, танцевал, звал с собою, костяными руками хватал. А на утро у меня на руках синяки… Так и металась лисицей загнанной, из леса – к дороге, с дороги – к лесу, а, по счастью, и к какой деревне или сельцу. Снова работёнку брать стала. Мокреца даже один раз из колодца выманила (мокрец – это уж и лютому не стыдно меч из ножен достать!). Сказала ему, что водник с озера всю нечисть водяную созывает на вече, и к такому важному мокрецу, конечно, меня послали гонцом. Мол, Тёмн велел невестам помогать его детям, а я хочу самой любимой невестой быть, от того за всю работу берусь нечестивую. Он и поверил, глупый. Выскочил, поковылял на лапах своих лягушачьих вразвалочку прочь, горло от гордости пузырём дует. А людям наказала лютого всё-таки выписать, или у колдуна зелье взять от нечисти, в колодец вылить.

Так вот, перебиваясь, и дошла до границы степной.

Степь весной красивая, ну точно сады Светловы. Меж трав цветы горят, красные, да синие, да жёлтые, и дух у степи свой. Так я на Степь торопилась посмотреть, что в деревне даже не осталась переночевать. Не рассчитала силы, только под вечер и добралась. Искать уж пристанища не стала на ночь. Пришлось себе костерок разбивать. Примостилась я меж трёх берёзок, огонёк развела, одеяла расстелила, еду достала, хлеб утренний. Ну и, конечно, от глаз чужих себя заговорила. Сижу, гляжу, как солнце в степи заходит, да слышу, шарится кто-то рядом, а потом голос девичий:

– Гляжу, что птица-огневица, глаз жёлтый солнечный, сквозь темень да мглу, сквозь морок да туман. Колдовство чужое, ну-ка расступись!

Я уж и сделать ничего не успела, так и сижу с хлебом надкусанным, смотрю на гостью ночную: девица, одна совсем. По всему видать рувка, глаза голубые, коса пшеничная, сама румяная, пышнотелая. Меня постарше с виду.

Она на меня глядит, глазами хлопает, будто кого другого ждала. И веет от неё знакомым чем-то, родным даже, хоть уж на сестру мою какую потерянную точно не похожа. Пригляделась мгновенье, ну точно – невеста она Тёмнова, так на ней и написано.

Ещё мы глазками друг на друга полупали, да я спохватилась:

– Здравствуй, невестушка, проходи к моему огоньку.

– И ты, невестушка, здравствуй! – улыбается. – Я тут мимо ехала, да чую, колдует кто-то. Побоялась, что не с добром, проверить решила. А тут вот кто! За приглашение спасибо, погоди, Хорошу приведу, – и в сумерки нырнула, а вынырнула уж с кобылкой гнедой, на оба бока – сумки, свёртки. – Меня Горицветой звать, рада буду к огоньку твоему подсесть.

– Я – Врана, – как-то мне сразу и спокойней стало, назваться даже не побоялась. С родной душой рядом всё ж приятней ночь коротать. – Ты куда путь держишь, Горицвета?

Она уж тем временем лошадку привязала, к костерку подсела да вперёд ответов колдовство моё обратно позвала. Только как легли на нас тени, что от взглядов прикрывают, ответила:

– По делам колдовским в степи еду. А ты, Врана, оттуда иль туда?

– Тоже туда. Думала на Степь Великую посмотреть. Я брожу, сказания собираю, мудрости набираюсь, учусь.

– Добро!.. Пошли вместе, веселее да не так страшно. А то слыхала я, неспокойно в Степи. Там какой-то нойон колдуну какому-то душу свою пообещал, чтобы тот его ханом сделал. И что теперь скачет он по степи верхом не на лошади, а на чорте, а за ним воины его верхом на чортях, хохочут как Тёмн над человечьим горем, кто не с ними, того чортям своим и скармливают!

– Такого я не слыхала, но про то, что неспокойно – знаю… Пойдём, конечно, я уж не против компании, – отвечаю.

– Вот и чудно, славно!.. Ну, давай угощу, чем есть, а потом на ночь чего жуткого порассказываем, потом на боковую, а поутру – в Степь! – сорокой трещит Горицвета, а сама из сумок наливку и колбасы кусок достаёт. – Давай хлеб, я тебе его покраше сделаю…

Уселись мы с нею за костром, колбасу с хлебом едим, лошадка рядом зеленушку молодую жуёт, пофыркивает. Я только кусочек сжевать успею, а Горицвета уж полжизни своей расскажет, такая тараторка.

– Я от самого Левоморского княжества еду, ну это прям у сверведов под боком, считай. Отец пускать не хотел, он купец у меня, важный, с рийнами торгует, а я топнула ногой, говорю, вот щас Тёмна позову, вообще меня в терем свой заберёт! Ха! И сразу-то меня везде пустили. А то к купеческому делу не допущает – девка я, вишь, ещё и невеста Тёмнова, и к колдовскому делу не допущает – страшно ему, что помру где в пути. Мамка только плакала, но это она успокоится, у меня два брата и сестра, некогда по невесте Тёмновой слёзы лить. Снарядили они меня в дорогу, лошадь дали, всякого на размен, вот, еду потихоньку. Это им повезло ещё, что я со своим умом, а не пошла за колдуном каким, там, или вообще в Сребрые горы к Княгине. А то девки, бывает, от горя там по любви, или колдовства ищут – в горы идут. Да и, вообще-то, мужики тож.

– К Княгине-Ящерице? – спрашиваю. Про жизнь, конечно, интересно, но про колдовское вперёд. – А ты её видала, Княгиню? Я сама из Левоморского княжества-то родом, а не видала.

Горицвета руками всплеснула:

– Ну судьба, ей-ей, нам встретиться! Жаль, раньше не сошлись… А Княгиню я не видела, хоть много про неё слыхала. Зато я её дочурку видала, Рубинкой её звать. Говорила с нею.

– Ну-ка! Горицвета, расскажи, пожалуйста!

Страсть как про Рубинку интересно стало. Знаю, что множество у Княгини дочерей, а я их ни одну не видала, ну что за колдунья, думаю!

– Ха! Да ты прям как голодный на хлеб, на знания-то, – и смеётся, смех ручейный, весенний такой. – Ну так слушай что. Мы с отцом в Княждар поехали, это прям у подножия гор город такой большой, говорят его людям Княгиня подарила, от того такое название, разрешила самоцветы и руду из горы доставать. Долго там были, я уж и город посмотрела, ну и захотелось мне по колдовским делам в гору пойти. Там, говорят, птицы-огневицы на верхах гнёзда вьют. Посмотреть их хотела да, может, перо найти. Надоела мне охрана отцова, я тихонечко и убёгла, глаза им отведя. А место незнакомое, что-то я там заплутала в лесу, пока следы нечисти смотрела, да все чумьи гнёзда обходила. Стемнело уже, а я всё брожу. Наверх не подняться, вниз не спуститься – черно везде, не видно ничего. Оступишься на корешке каком – полетишь вниз, все ёлки соберёшь. Ну и тут ещё слышу, что шелестит кто-то мимо, приглядываюсь, а в свете лунном еле-еле женщину видать, лицо бледное, сама в чёрных лохмотьях каких-то, только глаза угольком и отсвечивают. Тянется ко мне, да доченькой называет, зубы скалит, острые такие. Ну, полуночница, коль чумки есть, эти тоже будут. Какая я тебе доченька, говорю, мне, смотри, девятнадцатый годок, а доченька твоя, быть должно, малая совсем, на ёлке сидит. Ну она в вой, разозлила я её, кинулась на меня, да тут встала, как вкопанная. Гляжу, а её и правда земля ухватила за ноги, да вниз тащит. На глазах у меня и всосала полуночницу-то. Тут же росчерк красненький, как будто ящерка, да только в свете лунном рубином светится – юрк ко мне. И встаёт из земли девица, с меня годками, коса толстенная угольная, платье красное, каменьями расшитое. Я к ней с поклоном, мол, спасибо тебе, княгиня. А она смеётся, зубы белые, говорит, мол, не княгиня я покуда – княжна только, Рубинкой меня мать зовёт. Идём, говорит, я тебя с лесу выведу. Тут же нам под ноги тропка сама собой нырнула, гладенькая, будто по ней сто лет туда-сюда люди ходили. И вывела прямо к Княждару. Я тут засуетилась, ничего у меня с собой доброго нет, только платочек есть, я его сама расшила птичками, все пальцы исколола, но это даже хорошо, получился колдовскою кровью зачарованный, наговорила ещё на него, чтоб взмахом взгляды отводить. Достаю его, княжне протягиваю в подарок. Думала, осерчает, что подарок малый, а всё без подарка за такое добро не могу. А она засияла, улыбается, работу хвалит. Руки мои схватила, да благодарит, будто не она меня, а я её от полуночницы спасла. Ещё и в руке мне рубин оставила, крупный, красивый. Вот!

Горицвета из-за пазухи цепочку-то достаёт, а на ней и вправду рубин небывалой красоты, будто сам пламенем горит, и отблески костра ни при чём.

– Это оберег мой теперь. Мне за него денег сулили – не отдала! Вот такая вот Рубинка, добром из рукавов так и сыплет… Да ты держи рубин, погляди, вижу, что интересно.

Мне и стыдно, что я как ворона на блестящее, и любопытно. Взяла рубин в руку, а он тёплый. Не от тела девичьего, а будто внутри у него уголёк тлеет.

– Он меня, не поверишь, от беды хранит. Сколько раз было: чувствую, рубинчик грудь жжёт, приостановлюсь, пригляжусь, а там, на пути засада какая, нечисть или разбойная просто. Вот так-то!

– Чудесный камень какой. Правильно, что никому не отдала, такие вещи не каждому да не в каждый год достаются.

– Вот-вот! И Рубинку добрым словом теперь вспоминаю, и мать её – с уважением. Бывает, снится мне даже, Рубинка-то.

– Хорошие у тебя сны, – говорю, а самой горько. Не завидно, а просто грустно стало, что я сама Наведара вижу.

Горицвета на меня глядит, и будто поняла всё.

– У тебя глаза такие стали, будто что дурное вспомнила! Ну, расскажи, что тревожит, вдруг помогу!

Я ей всё про Наведара-то и рассказала, и как снами он меня теперь мучает.

– Да-а-а, дела, невестушка. Я про такого молодца и не слыхала даже. Спасибо, что рассказала, предупредила… Знаешь, Врана, чего! Ну-ка рубинчик надень да в нём поспать попробуй. Может, отпугнёт Наведара этого. Может, подумает, что тебя Рубинка хранит, а ему уж, небось, с Княгиней-Ящерицей ссориться не с руки.

– Да что ты, твоя же вещь, колдовская!

– Не переживай, верю, что не умыкнёшь. А так, может, облегчение тебе будет, а то у тебя лицо ну чисто в тёмной нави ночевала.

Я и думаю, а правда ведь, попробовать стоит. Надела рубинчик. Поболтали мы ещё с Горицветой немного, да спать легли, друг к другу поближе, чтоб теплее.

И показалось мне, что той ночью я во сне красную ящерку видела. И как она на задние лапки привстала, а передние в бока упёрла, и стоит, будто мой сон охраняет.

Выспалась той ночью, как дитё на мамкиных руках. Встаю, а Горицвета у костра хлопочет.

– Хорошо, – говорит, – спалось?

– Ещё как! Видела ящерку рубиновую. Спасибо тебе, Горицвета. Уж не знаю, чем с ходу и отплатить, да вместе пойдём, я тебе тайн порассказываю.

– Ой, ну это хорошо, а чего платить-то, мне для доброго дела ничего не жалко, а истории да, люблю! – щебечет, и дальше, как ни в чём не бывало: – А я Наведара твоего во сне видала. Шептать мне приходил, с собой звал. Ну я его к Тёмну-то послала, дескать, иди у жениха моего спроси, можно ли тебе со мною миловаться, чорт костяной.

И смеётся. А мне как-то не по себе стало.

– А вдруг он, – говорю, – обиду на тебя затаит? Ой, не надо было рубинчик снимать.

– Ишь какой обидчивый, ну что твой сынок барский. Я ему ничего не обещала, так что пусть катится. Чего мне какого-то Наведара бояться, меня, вон, Тёмн ждёт.

И не возразишь.

Собрались мы – и в путь. Так вот и стали с Горицветой вдвоём странствовать.

Я ещё поспрашала, где она училась, оказалось основное-то ей колдун городской за деньги объяснил, годик у него поучилась, чтобы лишь колдовство обуздать и не проклинать никого случайно, а потом отец запретил, мол, не надо Тёмна дразнить лишний раз – с тех пор сама себе научительница. Я как услыхала, сколько годок учения стоит, так и присела. Храни ты, Светл, Хлада, думаю.