Это было давно, в семидесятые годы прошлого столетия, прошлого тысячелетия. Как-то в связи с одной работой мне довелось познакомиться в Театральном музее с фондом народного артиста республики Бориса Анатольевича Горин-Горяинова. И вот среди прочих бумаг замечательного артиста я вдруг обнаружила черновики рукописного журнала, не заинтересоваться которым было невозможно…

В начале Великой Отечественной войны Ленинградский академический театр драмы имени А. С. Пушкина эвакуировался. Уезжала вся труппа. Но те, у кого в семье были больные или старики, которым не под силу было вынести дорогу, вынуждены были остаться.

Тяжелым, мучительным было прощание на вокзале. Уезжающие подбадривали остающихся, остающиеся – уезжающих. Прятали друг от друга покрасневшие глаза, уверяли друг друга, что встреча будет скорой. Но… кольцо замкнулось, и наступила долгая, страшная полоса в жизни города – блокада.

Актеры остались без театра. На улицу выходить было страшно, оставаться в квартире невыносимо. Дома казались пустыми. Полоски на стеклах не спасали, и ветер свободно гулял по комнатам. Говорят, что горе разъединяет. Это неверно. Горе разъединяет лишь тех, кто не может разомкнуть стиснувшие его щупальцы личной беды и посмотреть вокруг. Общее горе объединяет.

Работники «Александринки», актеры других театров, архитекторы, художники, музыканты, певцы, те, кто выступал на этой сцене и связан был с ней делом своей жизни, – все они, захватив нехитрые пожитки, устремились к зданию на площади Островского. Пушкинский театр стал их домом – уже не в переносном, а в прямом смысле слова. В коридорах, на диванчиках, в артистических уборных, в фойе – всюду жили люди. И вот в эту-то пору переселившиеся вместе с другими из своих разрушенных домов в театр актер Борис Анатольевич Горин-Горяинов, критик Юрий Владимирович Широкий, актер и художник Георгий Кузьмич Кузнецов решили издавать в театре юмористический журнал или, как они его еще называли, альбом зарисовок.

Я листаю черновики журнала. Признаться, вначале чувствую себя немного обескураженной. Во время войны мне было слишком мало лет, я не помню даже бомбежек. Но когда думаю об испытаниях, выпавших на долю людей, мне невольно хочется употреблять слова, обычно не встречающиеся в моем обиходе: година бедствий, пора великого противостояния… Наверное, это наивно. Мне казалось, что во время войны мелочи, заполняющие повседневность, просто перестают существовать. А тут вдруг – юмористический журнал, шаржи, шутки, такие обычные мирные эпиграммы, подначки, насмешки над привычками друг друга, над внешними особенностями…

Это – актрисе, славящейся своими габаритами.

«Да, странный журнал», – решаю я и откладываю его, занятая своей работой. Но проходит время, а тот альбом зарисовок, выпускаемый в самый разгар войны, почему-то не выходит из головы. И я начинаю разыскивать людей, которые жили в ту пору в театре, расспрашивать их о быте, об авторах журнала.

Вера Петровна Архипова была секретарем директора, а во время войны бойцом ПВО. Назывались бойцы ПВО тогда «вышковыми», они несли охрану театра, постоянно рисковали жизнью и к риску привыкли; живя в театре, часто собирались вместе, шутили.

Нет сейчас в живых актера Николая Владимировича Левицкого, но жена его, Нина Артуровна, вспоминала, что был во время войны ее муж комендантом театра, следил за порядком, за тем, чтобы паники не было даже тогда, когда бомбы падали рядом.

– Мы много ездили на концерты. В театре Деммени играли без костюмов «Анну Каренину» и «Провинциалку», – рассказывала актриса Нина Михайловна Железнова.

Нина Михайловна помнила последние актерские работы Бориса Анатольевича Горин-Горяинова, знала и о журнале, ходившем в то время по рукам в театре, только куда он делся теперь – этого сказать не могла. Я снова обращаюсь к черновикам журнала и к дневниковым записям Горин-Горяинова, только читаю их теперь с другим чувством, с другим отношением, ничего не пропуская. Маленькие зарисовки, шуточные, далеко не всегда мастерски написанные. По ним можно судить не только о быте людей, собравшихся под крышей Пушкинского театра, – они помогают понять их душевное состояние, их настроение. Вот стихотворение, посвященное Нине Михайловне Железновой:

Кстати, в черновике вместо слова «банки» стояло еще более прозаическое – «клизма». Очевидно, не решились оставить столь грубый прозаизм в оригинале альбома. А действительность была безжалостной, она требовала мужества, терпения. Людям, жившим в театре, приходилось заниматься делами, о которых прежде они не имели понятия, приходилось бороться и с вражескими налетами, и с голодом, и с желудочными заболеваниями. Юмор и добрая шутка помогали им в этой борьбе.

Голод действовал на психику людей. Артистка Грибунина очень любила своего кота. Она делилась с ним едой и больше всего боялась, что его съедят. Твердо уверовав, что один из актеров посягает на ее любимца, она следила за предполагаемым злоумышленником. А вокруг гибли люди – умирали на улицах, умирали прямо в театре. И было основание бояться. Но не здесь, не в театре. Ну как было излечить уже старую женщину от мыслей, которые становились манией? Как было заставить ее взглянуть на мир по-иному, с иных высот? Создатели журнала прибегали к, может быть, жестокому, но целебному средству – на помощь опять-таки был призван смех:

Не только дежурить на крыше, просто жить, оставаясь человеком, – тоже было геройством. Жить, смеяться над бедами, голодом, холодом, болью. Жить – и выстоять душевно, выстоять наперекор врагу. Ведь нацизм – не только физическое уничтожение людей. Нацисты жгли книги, уничтожали культуру, старались сломить дух «низших» рас. А в Пушкинском театре, страдая от холода и голода, закрывшись от всех в своей уборной, не теряя ни минуты дорогого времени, композитор Асафьев продолжал творить:

Голодные, измученные актеры ездили на концерты. Рискуя жизнью, они выступали во время обстрелов:

Эти стихи адресованы чтице Вере Викторовне Яблонской, но могли относиться и ко многим другим.

Для тех, кто пережил все это, незабываемы те вечера-концерты в Пушкинском театре, которые замечательный пианист Владимир Владимирович Софроницкий давал своим друзьям-актерам.

Когда Юрий Владимирович Широкий, один из авторов альбома, рассказывает о концерте Софроницкого, он отказывается от своего обычного шутливого тона. На вечерах Софроницкого слишком наглядно было видно, как отступает смерть, как сопротивляется, и борется, и торжествует талант художника, человеческая душа его.

Блокада Ленинграда – уже история. Нет в живых авторов альбома зарисовок Горин-Горяинова, Широкого, Кузнецова. Нет почти никого из тех, кто жил тогда в театральных коридорах. Юрии Владимирович Широкий сгорел от туберкулеза весной 1942 года. Но у матери его, Лидии Константиновны, сохранились записные книжки сына тех лет. В этих блокнотах, кроме знакомых уже нам эпиграмм, есть лирические стихи, написанные в те же страшные дни.

Очень жаль, что после всех поисков мне так и не удалось найти оригинал «альбома зарисовок», выпускавшегося в блокаду в Пушкинском театре. Очевидно, он потерян безвозвратно. Слишком многое тогда пережили люди, слишком многое не сохранилось.

Но я подумала: найдется или не найдется подлинник альбома, факт его существования не должен остаться неизвестным. Выпуск юмористического журнала в страшные годы блокады – еще одно драгоценное свидетельство мужества людей искусства, силы их духа, способности противостоять самой смерти.