Впервые я попал в театр во время войны, когда мне не исполнилось и шести лет. Город был в блокаде, все театры эвакуировались, кроме театра Музыкальной комедии, который расположился в старинном здании Александрийского театра. Моя мама, театралка со стажем, ходила туда исключительно на дневные спектакли, так как оставить меня было не с кем, а таких малышей вечером в театр не пускали – порядок был строгий. Зато мы ходили в театр бесплатно, потому что там работала мамина знакомая Галина Павловна Семенченко, с которой они вместе выстаивали в очередях за хлебом. Галина Павловна была нашей соседкой по дому, и у нее в комнате проживал настоящий попугай. Я хорошо запомнил висевший в кабинете администратора театра большой портрет Галины Павловны в образе графини Стаей с попугаем на плече.

Первый увиденный мной спектакль назывался «Сильва». Девушки в коротеньких юбочках, мужчины во фраках, красивые дуэты, забавные куплеты – все это мне очень понравилось, а текст самого красивого куплета я даже запомнил: «Красотки, красотки, красотки кабаре, вы созданы лишь для развлеченья…». В одной из красоток я узнал Галину Павловну, и превращение нашей с мамой знакомой в неземную красавицу, одетую, как принцесса из сказки, было поразительным. Вскоре я знал наизусть весь репертуар театра музыкальной комедии, и это не всем маминым знакомым нравилось.

– Водить дошкольника в оперетту – это надо додуматься, – возмутилась при мне соседка по коммунальной квартире, и я подумал, что, наверно, она никогда не слышала музыки Кальмана и не видела на сцене таких замечательных артистов, как Янет, Кедров Пельцер и Галина Павловна. Имена и фамилии всех артистов театра я знал наизусть.

Но закончилась война, в город вернулись все его театры, и однажды, когда я уже был в первом классе, у нас случился культпоход в Большой театр кукол, что на улице Некрасова, на спектакль «Волшебная лампа Аладдина». Прекрасные спектакли этого театра стали, чуть ли, ни единственной радостью для множества послевоенных детей, и я был одним из них. Помню, как в фойе театра девочка дивной красоты сказала подруге:

– Сегодня я еще раз посмотрю Дюймовочку, чему я так рада, так рада.

А я подумал: «Тебе бы сходить на «Сказку о храбром солдате» в этом театре, где важнейшие сцены происходили под водой, в царстве царя Водокрута. Вот где красота, вот где сердце твое замерло бы от страха и восторга – не то, что в какой-то Дюймовочке».

Хотя и Дюймовочка была совсем неплоха в этом изумительном театре. В оркестровой яме сидел живой оркестр, а на сцене кукольные персонажи проживали насыщенную удивительными приключениями сказочную жизнь, и струился какой-то особый свет: красота – глаз не оторвать. И создателям этой красоты были ученик В. Э. Мейерхольда режиссер Савелий Наумович Шапиро, а с 1949 года Михаил Михайлович Королев, бывший до того режиссером драматического театра, и, конечно, художник Иван Андреевич Коротков.

Так случилось, что я был знаком с Иваном Андреевичем в его поздние годы, и, уже давно став взрослым, спрашивал его, благо такая возможность была:

– Иван Андреевич, помните, какой чудный дворец выстроили вы для Аладдина?

– Представь, не помню, – отвечал он, поглядывая на меня снисходительно.

– А море! Помните ваше море в «Сказании о Лебединце-городе»? – вспоминал я другой его спектакль.

– Не помню, – повторял он, и я начинал возмущаться:

– Как можно? Забыть такое красивое море, которое сам и построил!

– Ах, дружок, я за жизнь построил столько морей, – отвечал он снисходительно, но разговор этот был ему приятен.

Когда я перешел в пятый класс, в театре появились спектакли, связанные с советской тематикой, и они тоже были красив оформлены. Например, в спектакле «Песня Сармико», где чукотский мальчик спасал летящий к зимовщикам самолет, в финале вспыхивало северное сияние. А в спектакле «Ворота джейранов» присутствовал дивный горный ландшафт. Но диалоги были не очень.

– Сердце мое, душа моя – все народное, – восклицал один из персонажей этого спектакля и громко стучал кукольной рукой по своей кукольной груди, и для куклы это было чересчур.

Однажды я пришел на премьеру нового спектакля, и в фойе меня остановили две тети в форменных костюмах.

– Мальчик, мы заметила: ты часто ходишь в наш театр, – сказала одна из них. – У нас просьба: после спектакля скажи честно, понравился ли он тебе.

Гордый от такого доверия я поспешил в зрительный зал. В начале спектакля мальчик и девочка высаживали лесозащитную полосу, которая в финале не позволяла громадной летающей кукле, изображавшей злобного суховея, пробиться к колхозным полям. Это был гимн Сталинскому плану преобразования природы, о котором я и так слышал с утра до вечера в школе и по радио. Гимн был, а вот интриги, интересной истории не было.

Оказавшись в фойе, я, чтобы не расстраивать поджидавших меня теть, сказал, что спектакль неплохой, а про себя подумал: наверно, вырос я из кукольного театра, пора переориентироваться на ТЮЗ, о котором уже много слышал.

Но первый поход в ТЮЗ оказалось неудачным. Я попал на спектакль про революцию, где юных беспризорников изображали знаменитые травести Казаринова и Охитина, которые занимались этим делом, аж, с 1930 года. Зато следующий спектакль «О старых и новых волшебниках» был прекрасен. Там туповатый джин, похожий на Хаттабыча, но не Хаттабыч, соревновался в волшебных делах с современными учеными. Он, например, пытался сделать телефон и радиоприемник, а у него получались колокольчик и птичка.

В этом спектакле в роли джина блистал любимый и детьми, и взрослыми артист Шифман. А в сказочном спектакле «Волынщик из Стракониц» я впервые увидел самую знаменитую актрису ТЮЗа всех времен и народов Нину Васильевну Мамаеву. Ее обожали и малыши, и старшеклассники, которые по десять раз ходили на спектакли «Ее друзья» Розова и «Аттестат зрелости» Гераскиной с Н. В. Мамаевой в главной роли.

Однажды, будучи уже в десятом классе, мы с товарищем днем попали в театр имени Ленинского комсомола на так называемый общественный просмотр спектакля «Таланты и поклонники». Программок не было, и после спектакля в очереди за пальто какая-то женщина в красивом строгом костюме называла своим знакомым фамилии актеров, игравших ту или иную роль. Мы с товарищем оказались недалеко от нее, и я спросил:

– А скажите, пожалуйста: кто купчика Васю играл?

Женщина назвала фамилию, кстати, ничего мне не говорившую, и протянула гардеробщику номерок. Тут же какая-то девочка повернулась ко мне и спросила с восторженным придыханием, указывая глазами на женщину в строгом костюме:

– А знаешь кто это?

– Кто? – поинтересовался я.

– Мамаева, – восторженно произнесла девочка, ожидая, что я тоже как-нибудь выражу свой восторг, но не дождалась. Я был поражен, насколько в жизни знаменитая актриса выглядела старше своих сценических красавиц-десятиклассниц. «Получается жизнь – это одно, а искусство – другое», – пронеслось в моей голове, и на протяжении долгих лет я возвращался к этой мысли, пока однажды не понял: искусство – это и есть жизнь, точнее, важная ее часть, по крайней мере, для меня.

Теперь немного о радио. Начиная с пятого класса, я научился слушать воскресную передачу «Театр у микрофона» и всегда спешил к ее началу, удивляясь, что остальные дети не покидают двор одновременно со мной. Когда я был в шестом классе, подошло семидесятилетие дорогого и любимого товарища Сталина, и три ведущих ленинградских театра: Александринский (тогда еще Пушкинский), театр Ленсовета (тогда еще Новый театр) и театр имени Ленинского комсомола откликнулись на это событие грандиозными спектаклями. Все три спектакля я прослушал по радио, и все они мне очень понравились, особенно спектакль «Из искры» Ш. Дадиани, поставленный в театре имени Ленинского комсомола Г. А. Товстоноговым, который как раз в том году этот театр возглавил. Там товарищ Сталин (Е. А. Лебедев) на зловредную реплику какого-то ничтожного интеллигента о том, что мы живем в свободной стране, отвечал с неповторимой саркастической интонацией: «Разумеется. И как свободный человек я только что подвергся нападению совершенно свободных полицейских». Реплика эта почему-то всегда встречалась аплодисментами.

Товстоногова и Лебедева удостоили тогда Сталинской премией. А через пятнадцать лет, в 1963 году, тот же Евгений Лебедев блистательно сыграл Гитлера в пьесе Бертольда Брехта «Карьера Артура Уи». Воистину великий актер может сыграть все!

Мое знакомство с театральным миром с помощью «Театра у микрофона» продолжалось. К восьмому классу я понял, что в театральной жизни города самыми громкими именами были: Николай Павлович Акимов и Георгий Александрович Товстоногова.

Николай Павлович Акимов возглавлял театр Комедии с 1935 года. При этом он был не только великим театральным режиссером, но и великолепным театральным художником, портретистом и карикатуристом. Сохранился портрет Рацера и Константинова работы Акимова, увидев который, восхищенные драматурги спросили у автора, за сколько они могут его купить, на что остроумный Акимов ответил: «Если бы вы были молодыми и симпатичными девушками, я бы сказал, что хочу за него получить, но вы же на это не пойдете»?

В 1949 году блистательному Николаю Павловичу не повезло. В тот год театр Комедии гастролировал в Москве в помещении МХАТ в очередь с Белорусским театром драмы. Как раз Сталин захотел посмотреть что-нибудь революционное и выбрал спектакль белорусов, но случайно попал на Пиранделло ленинградской труппы. Взбешенный Сталин покинул театр со словами: «Это про революцию?»! Наутро постановщика спектакля Николая Павловича Акимова сняли с главных режиссеров. Некоторое время он работал как театральный художник, преимущественно в Москве, а в 1951 году его назначили главным режиссером в Ленинградском Новом театре (впоследствии этот театр назвали театром им. Ленсовета). И произошло то, что должно было произойти – публика, любившая спектакли Акимова, переместилась из театра Комедии в Новый театр, где его спектакли стали событиями в театральной жизни Ленинграда. А в 1956 году, через три года после смерти Сталина, Акимова вернули в Комедию, и следом за ним из Нового театр туда устремился народ.

Николай Павлович поставил в театре Комедии множество замечательных спектаклей, многие из них я видел, но самыми любимыми были «Тень» и «Дракон» Е. Л. Шварца, написанные специально для Театра Комедии. Судьба «Дракона» оказалась трагической – его дважды, в 1944 и 1962 году, снимали по требованию властей, что не прибавило Николаю Павловичу здоровья.

Многие годы театр Комедии при Н. П. Акимове был достойным соперником БДТ. Но в 1968 году, в возрасте 67 лет, Н. П. Акимова не стало, и БДТ превратился в лидера театрального Ленинграда.

Я видел все спектакли Г. А. Товстоногова, с тех пор, как он возглавил БДТ в 1956 году, а в одном даже фигурировал под собственным именем. Я о спектакле «Пять вечеров» Александра Моисеевича Володина. Там студент Технологического института Слава говорил главному герою:

– Есть у нас оригинальные типы. Например, Игорь – это личность. Прежде всего, умен. Хотя, некоторые считают, что это кажется, потому что он в очках. Между прочим, пишет любопытные стихи.

Этим несчастным Игорем был я. Когда Александр Моисеевич писал пьесу «Пять вечеров», он на общественных началах руководил ЛИТО в Технологическом институте, и я, будучи в том ЛИТО старостой, пал жертвой его творческого метода: без стеснения цитировать в своих пьесах подслушанное и подсмотренное в жизни. Так свою «Фабричную девчонку» (или «Девчонка», как он ее сам называл) он написал после того, как по заданию редакцию побывал в фабричном женском общежитии.

– Вы не представляете, что могут наговорить четыре женщины за три месяца. Мне хватило на две пьесы и еще осталось, – улыбался Александр Моисеевич.

Спектакли БДТ пользовались в городе невероятным успехом – лишний билетик спрашивали, аж, на Невском проспекте. А вот у властей Товстоногов благосклонностью не пользовался.

В 1965 году он поставил «Римскую комедию» по пьесе Леонида Зорина о противостояние римского поэта-сатирика Диона и коварного императора Домициана. Главные роли в спектакле играли великие Сергей Юрский, Владислав Стржельчик и Евгений Лебедев. Спектакль по традиции сначала представили родным и друзьям, затем господам из Смольного. Тема художник и власть показалась им опасной, и спектакль закрыли. Георгий Александрович после этого хотел уехать в Москву (его приглашали возглавить МХАТ), но, к счастью для нашего города, передумал.

А нападки на него не прекращались. В 1967 году к пятидесятилетию революции он поставил спектакль «Правду! Ничего, кроме правды!» Д. Н. Аля о суде над Октябрьской революцией, который организовал в 1919 году сенат США. В конце спектакля один из персонажей восклицал: «Через пятьдесят лет Америке будет стыдно, что она скверно отнеслась к русской революции». Постановка сначала вызвала похвалу в прессе, затем началась критика. Начальству показалось, что в спектакле недостаточно критикуется капитализм, и реплики присутствуют сомнительные. Так Джон Рид говорил: «Закон, принятый при жизни одного поколения, может быть неприемлем для другого поколения», и слова эти почему-то зал встречал аплодисментами.

«Три мешка сорной пшеницы» В Тендрякова тоже вызвали гнев главы Ленинграда, да какой. Он так отозвался об этом спектакле в разговоре с Товстоноговым: – «Слышал о твоих «мешках»! Цените, Георгий Александрович, что я у Вас до сих пор на «мешках» не был! Если приду, спектакль придется закрыть»!

К счастью не пришел, и ленинградцы увидели «Историю лошади» по повести Л. Н. Толстого «Холстомер», «Пиквикский клуб» по Ч. Диккенсу, «Дядю Ваню» А. П. Чехова, «Амадеус» П. Шеффера, «Смерть Тарелкина» – оперу-фарс А. Н. Колкера по мотивам комедии А. В. Сухово-Кобылина и много других прекрасных спектаклей.

Но самым любимым в моей памяти остался спектакль «Горе от ума», поставленный Г. А. Товстоноговым в 1962 году.

Гас свет, и на тюлевой занавеске возникал эпиграф: «Догадал меня черт с умом и талантом родиться в России. А. С. Пушкин». (Занавеску эту вскоре пришлось убрать – начальству она категорически не понравилась, а объяснение, что слова Пушкина относились к николаевской России, начальство не устроили).

В начале спектакля прибывший из далека Чацкий (Юрский) счастлив, весь в предвкушении радостной встречи, но планшет сцены поворачивался, и он видел холодную неприступную Софью. Далее вроде все по Грибоедову, и все не как в школе. Молчалин (Кирилл Лавров) житейски умнее Чацкого, и когда последний вопрошал: «С такими чувствами, с такой душой любим?», зритель удивлялся: ужели Чацкий не понимает, с каким опасным человеком имеет дело? И все в том спектакле умнее Чацкого: и рассудительный Фамусов (В. Полицеймако), и молодой обаятельный Скалозуб (В. Кузнецов), и опустившийся Горич (Е. Копелян) и Софья (Т. Доронина). Неудивительно, что им всем Чацкий казался безумным, и в конце спектакля они превращались в злобные шипящие маски, при виде которых затравленный Чацкий падал в обморок. Это падение перед моими глазами до сих пор – Юрский, цирковой парень, падал без малейшей страховки, и для меня загадка, каким чудом он оставался невредим.

Помню, на выходе я встретил своего институтского преподавателя с державшей его под руку дамой, повторявшей:

– Сегодня настоящий праздник! Праздник!

Георгия Александровича Товстоногова не стало 23 мая 1989 года. В тот день после генеральной репетиции спектакля «Визит старой дамы» по пьесе Ф. Дюрренматта он попрощался с актерами, сел за руль своего автомобиля и отправился домой. Машина остановилась на Суворовской площади и больше не тронулась с места – Георгий Александрович умер от сердечного приступа.

После смерти Георгия Александровича я не был в любимом театре пятнадцать лет, не хотел бередить душу. Но вот однажды оказался на спектакле «Лес» А. Н. Островского в постановке А. Я. Шапиро и был потрясен. Нет, не спектаклем, хотя он был хорош, и играли замечательные артисты С. С. Дрейден, А. Ю. Толубеев, С. В. Лосев. Меня потряс финал. Актеры Счастливцев и Несчастливцев, выгнанные из поместья Гурмыжской, присаживались на скамейку перед дальней дорогой. Медленно гас свет, и по трансляции звучал голос Товстоногова, читавшего стихи Григола Орбелиани из спектакля «Ханума»: «Только я глаза закрою – предо мною ты встаешь! Только я глаза открою – над ресницами плывешь»! Товстоногова сменял Юрский: «Не образумлюсь… виноват, и слушаю, не понимаю, Как будто все еще мне объяснить хотят…». Юрского сменял Луспекаев, другие знаменитые артисты БДТ.

Зажегся свет в зале, и выяснилось, что я весь в слезах.