В субботу рано утром просыпаться не хотелось, но мелкотня вовсю уже стояла ушах. У меня была отдельная комната, но крошечная, куда едва помещалась кровать, мой письменный стол и узкий шкаф. Небольшое окно выходило на улицу. Ну, как отдельная, просто гипсокартоном и шторами был отгорожен закуток от общей детской. В детской стояла двухъярусная кровать для Артема и Никиты, у них было просторно, широко и целых три окна – два на улицу и одно на огород. Трехлетний Яшка спал ещё в родительской спальне в решетчатой кроватке, но, думаю, его скоро переселят к остальным. А вот у Миланы, действительно, была отдельная комната, она всё же девочка.

Я завозился, подтягиваясь и широко зевая, и тут же из-за штор выкатился клубок из сцепившихся Артема и Никитки и врезался в мой шкаф. За ними важно шествовал Яшка в белых трусиках.

– Эээ… мелкотня, ну-ка кыш отсюда! – прикрикнул я, желая ещё поваляться.

– Пора вставать, – деловито заметил Яшка, топая ко мне. – А ты всё ещё спишь? – удивленно добавил он.

– Да, – ответил я, хотя укор в его голосе задел меня. – А ты почему в одних труселях шастаешь?

– Не знаю, – он пожал плечами.

– Потому что он не умеет одеваться, – засмеялся лежащий на ковре Никита.

Артемка отпустил его и уполз обратно за шторы, но Никитка и не думал подниматься с пола. Артему часто доставалось от меня, поэтому он счел лучшим по-быстрому ретироваться.

– Попроси маму, – подсказал я Яшке.

– Мама уехала. – Развел руками Яшка.

– Куда?

– Они управились в конюшне и уехали, сказали в село по делам, потом в большой магазин, – ответил Артем, высунув нос из-за штор.

– Ура! – вдруг вскричал Яшка, – значит, привезут мороженки.

– С чего ты взял? – Никита даже сел на попу.

– Они всегда привозят, когда ездят далеко, – по-деловому рассудил Яшка.

Мне давно уже казалось, что трехлетний Яшка намного сообразительнее шестилетнего Никитки, и, может быть, даже девятилетнего Артемки. В Заболотном была ферма и молокозавод, и в магазине при заводе мороженое стоило чуть ли не в три раза дешевле, чем тоже самое в супермаркете в Старомыжье. Поэтому мороженки, сливочное масло и сыр обязательно покупали на молокозаводе, если случалась оказия выбраться в Заболотное. Дома из козьего молока делали только сметану и творог, очень редко брынзу.

– А мы кушать будем? – вдруг осведомился Никита непонятно к кому обращаясь.

– Тебя что ли не покормили? – удивился я.

– Неа, – замотал головой Никита, – когда они завтракали, я ещё спал.

–Тогда попроси Милану, она что-нибудь разогреет. Может быть, они оставили кашу, – сказал я.

– Милана!

И эти трое с воплем бросились вон из моей комнаты.

Милане недавно исполнилось тринадцать, и она вполне самостоятельно могла справиться с завтраком для младших братьев. Мне она приходилось неродной даже по отцу, когда он женился на Ирине, у неё уже была маленькая дочка.

Я вытянулся под одеялом, намереваясь ещё немного поспать, но недолго так пролежал, вскоре до меня донеслось шлепанье босых ног по голому полу. Я открыл глаза и вновь увидел Яшку, приближающегося ко мне с футболкой и штанами в руках. Он вступил на мой ковер и теперь его стопы зашуршали по жесткому ворсу. Яшка сложил свою одежонку мне на подушку и выразительно посмотрел на меня. Я вздохнул и вылез из-под одеяла.

– А что Милану не попросил? – пробурчал я.

– Я попросил. Милана сказала, что ей некогда, и чтобы я сам учился одеваться, – простодушно ответил Яшка.

Он вытянул вверх свои ручонки, чтобы я надел на него футболку. Когда мы с этим справились, я взял его штаны и растянул резинку, чтобы он просунул туда ноги.

– Тебе было больно? – вдруг шепотом спросил Яшка, вцепившись в мою руку, чтобы удержать равновесие, когда поднимал свою ногу.

– В смысле? – не понял я.

– Когда папа лупил тебя плеткой, – также шепотом произнес он.

– Да, – ответил я, поморщившись. От неприятного воспоминания аж зачесалась попка, не всё там ещё зажило.

– А почему ты не кричал и не плакал? – поинтересовался Яшка.

– Потому что я в принципе не кричу и не плачу. Я же мужчина, – ответил я.

Мы уже закончили с одеванием, но Яшка не уходил, смотрел на меня с неподдельным восхищением.

– Ты терпел? – уточнил он.

– Угу, – хмуро отозвался я.

– Здорово, – позавидовал мне Яшка.

Я усмехнулся. Яшке ещё особо не попадало, так пару раз его огрели ремешком, когда он однажды разбаловался, и то не сильно. Но он уже по ходу беспокоился об этом, понимал, что и ему может влететь.

– Ладно, топай в столовую, Яков Михайлович, – велел я, легонько шлепнув его по попке, чтобы придать ускорение. – Только носки надень.

Яшка с визгом вылетел из комнаты.

Я широко зевнул и всё же поднялся с постели. Яшка разбудил меня окончательно, и мне теперь не уснуть. Я натянул спортивки и отправился в ванную. Хоть наш дом и выглядел снаружи, как древнерусская изба, у нас всё же были и блага цивилизации, такие как водопровод, душ и туалет. Использованная вода сливалась в огромный бак под землей, а потом приезжала ассенизаторская машина, высасывала всё и увозила.

Умывшись, побрившись и почистив зубы, я посмотрел на свое отражение. На ключице разливался нешуточный синяк и такой же на ребрах. Небольшие синячки темнели на руках. Всё из-за вчерашней потасовки, ничего заживет. На лбу ссадины тоже имелись, но их можно было прикрыть волосами. Про порез на щеке я вчера родителям соврал, что случайно доской в конюшне оцарапал, вроде поверили. Я встал на Яшкину детскую подставку, немного спустил спортивки с трусиками и приподнялся на цыпочках, полубоком поворачиваясь к зеркалу. На попке до сих пор синели и алели полосы от порки. Я вздохнул, натянул штаны и, спрыгнув с подставки, вышел из ванны.

Прежде чем отправиться в столовую, откуда уже доносилось дружное побрякивание ложками об тарелки, я заглянул в свою комнату чтобы надеть футболку, и только после этого пошел завтракать. Кухня у нас представляла собой небольшой закуток, зажатый между печкой и окном, тут размещались: вдоль одной стены два агрегата – холодильник и морозильник; напротив них раковина, над ней сушка с тарелками и рядом старинный резной буфет, посередине у окна рабочий стол. Поэтому обедали мы в гостиной, за большим дубовым столом, величаво именуя это место столовой. А по вечерам, особенно в холодные времена, стол превращался в верстак для различных поделок. Отец занимался вырезанием из дерева, когда не был занят в лесничестве. В основном делал ложки, кухонные доски, миски, кружки и небольшие бочонки для меда. Ирина шила разнообразные сарафаны, близкие к древнеславянским, крутила обереги. Потом это всё скопом вместе с продуктами со своего хозяйства они продавали на различных ярмарках. Возможно, что сегодня с утра они укатили на очередной рынок в Заболотном. Хотя навряд ли, я бы вчера заметил сборы. И обычно они брали с собой меня, а Милану оставляли с мелкими.

Но нужно отдать им должное: родители, перед тем как свалить из дома, всё же приготовили нам завтрак. Полтавскую кашу. И оставили в котелке в русской печке, поэтому она не остыла. Милана, на правах старшей сестры над своими братьями, разложила всё по тарелкам, ну и мне тоже. Когда я пришел, мелкие уже доедали, запивая молоком. Яшка так и сидел, болтая босыми ногами, или не нашел носки, или вообще забил на это. Я потрогал чайник, он был горячий, только вскипел, и я сделал себе кофе, насыпав из банки растворимого, разбавил молоком. Сел на свое место и взял бутерброд с маслом и сыром, откусил его и положил на клеенку рядом с тарелкой каши.

– А потом мы пойдем гулять на площадку? – спросил Яшка.

Яркое утреннее солнце, поднимаясь над лесом, уже заглядывало к нам через восточные окна, заливая половину гостиной. Небо было кристально-голубым и прозрачным. Похоже назревал теплый денек, несмотря на вчерашний холодный вечер. Так и тянуло на улицу.

– Если Милана тебя поведет, – ответил я, пожимая плечами.

– Почему я? – нахмурилась она.

– Ну, могу я, тогда ты иди какашки из конюшни выгребай, – усмехнулся я.

Родители занимались дойкой и кормлением, а на мне лежала обязанность по чистке конюшни.

– Потом тогда, как почистишь, – сказала она, поморщившись.

– Потом у меня дела, и мне нужно будет уйти, помочь одному человеку, – спокойно ответил я.

– У тебя всегда дела, – обиженно проговорила Милана, – я тоже хочу с девчонками пообщаться.

– С утра пораньше? – усмехнулся я. – Вот родители приедут и общайся сколько влезет. Может быть, они скоро уже будут.

После завтрака я натянул грязную старую ветровку и отправился чистить конюшню. Затем пошел в сарай. У отца было много различных инструментов и запасных частей. В потрескавшемся от времени комоде, который раньше стоял в прабабушкиной спальне, а теперь занимал почетное место в папином сарае, было полно интересных вещей. Я открыл верхний ящик и выбрал средних размеров литой чугунный замок с толстой дужкой. Он мне больше понравился, чем все остальные, и ключ был непростой, к такому фиг подберешь отмычку.

Я задвинул ящик и порылся на полках, нашел две проушины, подходящие к дужке замка, взял ещё стамеску, молоток, саморезы, шуруповерт и, закрыв сарай, отправился домой. В своей комнате я водрузил это всё на письменный стол, вынул из рюкзака учебники с тетрадками и сложил железки туда. И в этот момент приехали отец с мачехой. Пришлось всё отложить и идти их встречать, так у нас в семье заведено – дети должны бросать все свои дела и бежать к входной двери, приветствовать родителей, принимать и разбирать сумки. Яшка оказался прав: они привезли каждому по вафельному стаканчику пломбира.

Подкрепившись мороженым, я переоделся, натянул куртку, схватил рюкзак и вышел из дома. Солнце неплохо припекало, что я даже не застегнулся, от нагретых опавших листьев поднимался тонкий аромат, а войдя в перелесок я ощутил ещё стойкий грибной запах. Если поднапрячься, то вполне возможно отыскать грибные семейки, но скорее всего они были уже старые, пожелтевшие, червивые и непригодные для пищи.

Я остановился возле деревянных идолов, отделявших наш район от других, и закурил. Мне показалось, что самый древний из старцев с укоризной на меня посмотрел, не одобрял он курение, как и выпивку, считал это бесовщиной.

– И что ты мне скажешь, старче? – с усмешкой спросил я и похлопал его по высокой шапке.

Кажется, он нахмурился ещё больше. Хотя, может быть, это была игра яркого солнечного света и глубоких теней.

Я не просто так остановился на распутье, мне следовало подумать. Ещё было слишком рано для визитов, я не знал, во сколько просыпается по выходным Анна Николаевна, и не хотелось её тревожить. И в то же время она могла куда-то захотеть пойти. Но, с другой стороны, до хорсов идти было ближе. Может, сначала заглянуть к ним, выяснить что у них там стряслось, а потом уже топать в само Старомыжье? Я докурил и принял решение, свернул на тропу, ведущую к племени хорсов и пошел туда. Только отойдя на приличное расстояние от деревянных идолов, я выкинул сигарету. Негоже было гневить древних старцев с утра пораньше.

Племя хорсов обитало на отшибе веждовских особняков. К веждам мне нельзя было соваться, вход туда мне закрыт, поэтому я и предложил Анне Николаевне встретиться за часовней, подальше от их района, что было большой ошибкой, лучше, если бы она возвращалась по нормальной улице. Но что сделано, то сделано, назад не воротишь.

Побеленные одноэтажные дома хорсов теснились на склоне холма, особенно отчетливо на лазурном небе выделялась высокая белая колокольня молельни, стоявшая на самой вершине в окружении золотолистных берез, осин и тополей. Просто чудо, что с этих деревьев ещё не опала листва, практически везде уже было голо. Колдуют они над ними что ли? Я усмехнулся и направился прямиком туда.

Деревянное здание молельни недавно выкрасили в белый цвет, так и блестело на солнце, хоть прищуривайся. Вход – паперть и высокий треугольный козырек на столбах – тоже обновили, заменили прогнившее новыми досками. Ещё пахло сосновой смолой, ещё только на один раз были прокрашены балки, ещё виднелись под тонким слоем краски темные прожилки древесины, но уже всё украсили еловыми веточками с ярко-бордовыми вкраплениями: ягодками шиповника и барбариса. Под окнами молельни росли точно такие же низкие кусты с узкими красными листиками, что и около дома Милицы, только тут они почти уже облетели, только пушистой багровой шапкой алела верхушка.

Я толкнул белую деревянную калитку палисадного заборчика и пошел по дорожке, выложенной плиткой песочного цвета. Тут всё было прибрано: кусты пионов подстрижены, дорожка недавно подметена, ещё виднелись полосы от метлы. Пока я шел до двери, вдруг налетел ветер, сорвал последние листья с берез и осыпал меня золотым дождем. Поэтому, когда я заходил внутрь, мне пришлось остановиться на пороге и хорошенько отряхнуться. Увидевший меня в тот момент отец Викентий так и замер, его брови поползли на лоб, руки раскинулись в изумлении, и он чуть не грохнулся в обморок. Наверное, я ему привиделся каким-то ангелом в золотом свечении, внезапно прибывшим на землю. Но вот я прошел в тень свода и захлопнул за собой дверь, волшебство исчезло, и отец Викентий тотчас признал меня.

– Арсентий! – удивленно воскликнул он, так же прибавляя к моему имени букву «т», как и Платон.

– Звали? Вот я и пришел, – громко хмыкнул я.

– Тссс… – вдруг прошипел он, испуганно приложив палец к губам. – Идем.

Он махнул мне рукой, и я двинулся за ним.

Молельня хорсов представляла собой целый ансамбль зданий, как деревянных, так и каменных; как недавней постройки, так и очень древнего зодчества. Хорсы тут не только молились своим богам, ещё собирались для обсуждения текущих дел, отмечали праздники или просто «тусили» по выходным. По раннему часу, наверное, кроме отца Викентия тут мало кто был, но всё же он настороженно осматривался, не хотел, чтобы кто-то заметил его со мной. Негоже такому почтенному хорсу водиться с варгарином, он бы и вовсе не имел со мной никаких дел, если бы не различные обстоятельства, с которыми мог справиться только я. Ещё он явно был недоволен, что я зашел с «белого» входа – по его мнению, такие как я оскверняли молельню, и должны входить только с «черного» входа, но он ничего мне не сказал по этому поводу, лишь сурово нахмурил брови, знал, что я не буду терпеть, развернусь и уйду, а ему от меня что-то было нужно.

Наши шаги гулко раздавались по каменному полу, разбавляемые шуршанием длинной белой сутаны отца Викентия. Когда мы проходили по узкой галерее, я унюхал запахи готовящегося обеда – где-то рядом находилась трапезная. Наконец, мы вошли в небольшой сумрачный зал с низким сводом. Древние каменные стены со временем покрылись налетом белой и зеленой извести, пахло сыростью, и при этом тут было прохладно. Узкие маленькие окошки располагались под самым куполом и не имели стекол, наверху шелестели, потревоженные ветром, листья высоких тополей.

Из-за массивной стойки в другом конце зала выскользнул Платон, тоже облаченный в сутану только серого цвета, и загадочно кивнул.

– Сюды, Арсентий, – поманил он меня.

Я направился к нему. Выщербленный каменный пол здесь покрывал слой какой-то черной вонючей грязи, и чем ближе я подходил к круглой решетчатой крышке, вмонтированной в пол, тем больше было разлито этой гадости, и я сильнее ощущал её смрад.

– Что это? – спросил я, оглядываясь на отца Викентия.

Но он не пошел за мной, видимо боялся измарать свою белую сутану, остался стоять при входе, где пол ещё был чистым.

– Мы думаем, что это Мора, – печально ответил отец Викентий, поглаживая свою коротенькую бороденку.

– Повадилась к нам по ночам, брызжет да булькает, брызжет да булькает, спасу от неё нет, – вздохнул Платон.

– Умаслить не пытались? – осведомился я.

– А то как же! И хлебов праздничных бросали и сушенной рыбы – проку нет, всё едино по ночам шаборкается, – посетовал Платон.

Я подошел ближе, присел на корточки возле люка и заглянул вниз. Платон посветил мне фонариком, да что толку-то! – мрак непроглядный, дальше полуметра ничего не разглядеть.

– Мы бы хотели, Арсентий, – начал отец Викентий и замолк, я поднял голову и посмотрел на него. – Чтобы ты спустился туда и поговорил с ней, узнал, что ей нужно от нас, с чем пожаловала, или прогнал бы её восвояси. Так даже и лучше для нас было б, – смущенно добавил он.

– Что? – рассмеялся я, поднявшись на ноги. – Вы с ума сошли? не полезу я!

– Так шо не забесплатно, Арсентушко, – ласково пропел отец Викентий. – Я двадцать тыщ дам.

– Всё равно не полезу, – отмахнулся я. – Ещё удавит меня Мора, в своих туннелях она там госпожа. Заварите глухой чугунной крышкой, да и дело с концом.

Я решительно пошел на выход.

– Ой, не туда! – Отчаянно замахал руками отец Викентий, – натопчешь следами смрадными, а мы тока прибралися! Иди другой стороной, Платон тебя проводит.

– Сюды, пожалуйста, – позвал меня Платон и распахнул передо мной узкую ветхую дверцу, сплошь покрытую пушистым зелено-коричневым мхом.

В открывшемся проеме зашумели тополя. Я с радостью вышел на свежий воздух, и в лицо мне тут же дунул прохладный ветерок, отгоняя последние остатки жуткой вони. Платон вывел меня через задний двор к высокому забору и отпер калитку.

– Ну, ты подумай, Арсентий, авось поможешь нам? – заискивающе пропищал Платон напоследок.

– Ладно, подумаю, – просто так бросил я, чтобы не обижать его. – Но лучше всё же заварите люк.

– Так и передам отцу Викентию, – ответил Платон, слегка поклонившись.

И захлопнул за мной железную калитку.

На улице посвежело, я даже застегнул куртку. Солнце продолжало припекать, но холодный ветер вовсю гнал к нам облака, наверху шелестели растревоженные тополя. Я вытер грязные подошвы ботинок об жухлую траву и быстрым шагом направился в сторону центра Старомыжья. Но чем ближе я подходил к той улице, где жила Анна Николаевна, тем всё медленнее и медленнее становился мой шаг, в конце концов, я и вовсе остановился. Достал пачку сигарет, вытянул одну, щелкнул зажигалкой и закурил. Выпустил в небо дымок, ветер его тут же подхватил и унес.

Отчего-то я волновался, боялся снова встретиться с Анной Николаевной наедине, поэтому и заглянул сначала к хорсам. Оттягивал, так сказать, момент. Но нужно было идти, я докурил и пошел.

Анна Николаевна уже ждала меня.

– Привет, Арсен, – весело сказала она, впуская меня в дом. – Чай будешь? Я только что заварила.

– Здравствуйте, Анна Николаевна, – тоже поздоровался я. – Пока нет, сначала я вам замок сделаю.

Я положил рюкзак на пол, вытащил из него проушины, приложил их по очереди к двери и к косяку, примерил, обвел карандашом и принялся стамеской делать углубления. Она накинула пальто, вышла в холодную прихожую, села там на лавку и стала наблюдать за моей работой, грея ладони об горячую кружку. Закончив строгать углубления, я примерил проушины и, удостоверившись, что они вплотную смыкаются, прикрепил их на саморезы.

– Принимайте работу, Анна Николаевна, – гордо сказал я.

Она вышла на крыльцо, я захлопнул дверь, вдел в петли дужку и повернул ключ в замке. Дверь встала плотно, замок не болтался в проушинах.

– Теперь закроетесь на два замка и никто к вам не влезет, – сказал я, снова отпирая дверь. Вынул замок из петель и протянул ей два ключа на кольце. – Ещё запасной на всякий случай.

– Здорово! – восхищенно проговорила она, кладя их на полку в прихожей. – Ты умеешь обращаться с инструментами. Приятно смотреть на работу мастера.

– Нук, – смущенно проговорил я, убирая шуруповерт, стамеску и молоток в рюкзак, – могу кое-что.

– А теперь зайдем ко мне, я напою тебя чаем за хорошую работу и за одним посмотрю, как там твои ранения, – велела она.

– Анна Николаевна, дайте веник, я замету стружки, – попросил я.

– Нет уж, проходи давай в дом, я сама приберу тут, – возразила она.

Пока я разувался и проходил на кухню, она подмела на крыльце. Потом Анна Николаевна заставила меня снять куртку, умыться и усадила за стол.

– Уже получше, заживает, – заметила она, убирая с моего лица волосы.

– У вас тоже получше, – сказал я. И поймав её недоуменный взгляд, пояснил: – Ну, голос уже не хриплый.

– Это да, – кивнула она, потирая шею. – Почти прошло. А вот твой лоб всё же стоит смазать.

Анна Николаевна достала из аптечки тюбик и мягкими движениями нанесла гель на мою ссадину. От неё так приятно пахло цветочным мылом, что я не удержался и поцеловал её руку.

– Арсен, – тихо сказала она.

– Простите, – смутился я.

И мне кажется, я покраснел. Не зная, куда деться от стыда, я резво сорвался с места, схватил рюкзак и куртку, и, кое-как всунув ноги в ботинки, выбежал из её дома. Отбежав на порядочное расстояние, чтобы она не смогла увидеть меня из окна, я остановился, нормально зашнуровал ботинки и надел куртку. Достал сигареты и закурил. Руки немного дрожали. Я не понимал, что со мной происходит, я никогда так не пасовал. Чтобы как-то успокоиться я выбрал маршрут к дому чуть длиннее, через лес. Прогулка по лесу всегда благотворно влияла на меня. Но далеко я не стал заходить, нужно было топать домой и положить на место инструменты до того, как их хватится отец.