Ночью звонит Шток: не поеду ли я с Гиковым⁹⁴ завтра в Дмитров на совещание ударников строительства канала Волга—Москва. Он не может, плохо себя чувствует. Соглашаюсь, хотя завтра у меня и масса дел.

2 сентября

Поездка с Гиковым и Степановой⁹⁵ на канал в Дмитров. Вступительную речь на совещании говорит С.Г.Фирин⁹⁶. Он зам. начальника строительства. Потом речь начальника ГУЛАГа и начальника строительства М.Д.Бермана⁹⁷, тоже человека легендарного. Выступают и заключенные. Особенно колоритен один азербайджанский вор. Собрание посылает приветствие Ягоде. Нам дает все пояснения милый и интеллигентный человек, начальник Икшинского района и строитель шлюза №5 т. Вуль, родной брат начальника московской милиции⁹⁸. Строительство почти закончено.

В газете сообщение, что ЦК удовлетворило ходатайство студентов Свердловского пединститута о присвоении ему имени т. Кабакова⁹⁹.

Возвращаемся глубокой ночью. <Я> усталый, но полный впечатлений.

4 сентября

Утром и днем в театре. Совещание НИЛа без В.Э. Потом В.Э. вызывает меня для разговора, но нам все время мешают. Завтра будут в театре читать новую пьесу Лидии Сейфуллиной «Наташа». Сейфуллина прислала пьесу прямо З.Н., и она взяла над ней «шефство»: наверное, там роль для нее. В.Э. на мой вопрос о пьесе отвечает уклончиво, вернее — расплывчато-положительно. Интересно! <...>

5 сентября

Днем в театре читка «Наташи» Сейфуллиной.

Мне пьеса мало понравилась: очень бытовая, «тепленькая», почти банальная. По-моему, фактура ее чужда театру и лично В.Э., и, вероятно, ее взяли только из-за большой женской роли для З.Н. Сейфуллина читала пьесу неплохо, но как-то по-актерски, очень уж раскрашивая интонационно текст. Пьеса имела у труппы успех. Особенно восторгается М.М.Коренев в своей слащавой манере. В.Э. в своем выступлении сравнивал пьесу с произведениями Толстого (?), поэтично говорил о теме любви на фоне русского зимнего пейзажа и т. п. Когда я в перерыве спросил его, наивно, конечно, что его привлекает в пьесе как художника, он сказал мне, не очень уверенно, что вот я посмотрю — какой он ахнет тут русский зимний пейзаж... Он понял, что мне не очень понравилось, и не настаивал, чтобы я выступал <...>

В городе снимаются трамвайные пути с Садового кольца. Занятно сегодня держала себя З.Н. на читке пьесы. Она все время следила за тем, кто как слушает, и актеры-подхалимы под ее пристальным взглядом усиленно «реагировали», почувствовав, что она «заинтересована».

Вопрос о пьесе, конечно, был решен у них дома. Ну, бог с ней, — пусть ставят, все-таки современная, советская пьеса, хотя я как-то не представляю ее в репертуаре ГосТИМа.

Дни стоят чудесные: мое любимое время года.

Послезавтра В.Э. уезжает за границу.

28 сентября

В связи со сменой руководства НКВД¹⁰⁰ Москва снова полна всевозможными слухами. Отставка Ягоды объясняется недовольством Сталиным Ягодой из-за не очень убедительно проведенного процесса Зиновьева и Каменева. Но мне это кажется мало вероятным. Впрочем, дальнейшие события покажут, в чем тут дело. Однако несомненно, что по какой-то причине Ягода и его аппарат лишились доверия Сталина.

Встреча с Х. и, как всегда, масса рассказов и новостей, заимствованных им из зарубежной прессы.

Он отрицает обывательский слух, что Зиновьев и Каменев не расстреляны, а тайно помилованы за откровенные признания. Кроме Радека, был арестован редактор московской газеты на французском языке «Журналь де Моску» С.Раевский. Прежний редактор Лукьянов тоже был арестован. Х. отрицает слухи о тяжелой болезни Сталина.

Из его рассказов о процессе: все обвиняемые надеялись на пощаду, кроме Каменева.

Ульрих разрешил ему свидание с женой и племянницей. Среди прочего, он им сказал: «В случае моей гибели не нужно плохо думать о тех, кто нас судил. Они знали, что делают...» Фраза таинственная и горькая. В ней может быть и намек на секрет признаний, и заботливое предостережение близким скрывать свое недовольство. Многое в ней можно прочесть. Он держался спокойно, но голос его был потухший. Так же спокойно он держался и во время расстрела, хотя был жив после первого залпа. Имел свидание с женой и И.Н.Смирнов. Он был печален и мрачен. Никаких надежд не выражал и отказался подписать ходатайство о помиловании. Еще о Каменеве: на процессе он один говорил прямо в лицо судьям. Его рука, державшая микрофон, сжимала его с такой силой, что побелела и от страшного физического напряжения дрожала и потом не разжималась в течение часа. Чувствовалось, что этим физическим усилием Каменев старался себе помочь сосредоточиться и собрать остатки воли. Речь его звучала двусмысленно: преувеличенные похвалы Сталину в этой ситуации воспринимались как памфлет. Остается непонятным, почему он и остальные давали такие откровенные показания. Иностранные журналисты спорили о том, что явилось причиной этого: обещание ли пощады или просто действие неизвестных нам наркотиков, ослаблявших у подсудимых волю к сопротивлению. Х. говорит, что Каменев, Смирнов и Гольцман вели себя разумнее других и признавали не все (это было сглажено в газетных отчетах). Приказ о расстреле пришел в 8 ч. вечера 24 августа (звонок из Кремля). Расстреливали не во дворе, а в подвальной прачечной. Каменев спокойно шел. Тоже и Смирнов. Когда же пришли за Зиновьевым в одиночку, ночью, он полуспал, полудремал в шерстяных носках и фуфайке: несмотря на жаркую ночь, его трясло от озноба. Его разбудили в час ночи. Ему сказали: «Зиновьев, собирайтесь! Вас приказано перевести в другое место». Он вскочил, потом лег, и его пришлось подымать силой. Он сопротивлялся, рвал на себе волосы, мычал, рыдал, визжал. Его вели силой, под руки, и он повисал на руках. Он так кричал, что по дороге его заперли в какую-то пустую камеру и расстреляли там.

За границей на процесс самые разные отклики: и верят, и сомневаются, и злорадствуют, и печалятся. Троцкий все опровергает. Он живет в Норвегии. Рабочие организации требуют его высылки. Но куда же? Кому нужен этот беспокойный и опасный неудачник?

О к т я б р ь

19 октября

Днем захожу в «Советское искусство» и получаю заказ на статью о Театре народного творчества. Едем с Исидором на кинофабрику для скандала и получаем часть денег (600 р. вместо 1500 р.!)¹⁰¹.

В Москве бродят слухи о резких высказываниях о Мейерхольде Л.М.Кагановича и его встрече с труппой ГОСЕТа¹⁰².

Недруги это раздувают и даже болтают о том, что наше новое здание отдадут не нам и пр.

Читаю «42-ю параллель» Дос Пассоса в новом переводе Кашкина¹⁰³. В Ленинграде исключен из ССП поэт Б.Корнилов за пьяные дебоши и бытовое разложение.

Х.А.Локшина и Э.П.Гарин. 1923

Н о я б р ь

5 ноября

Утром встречаю на вокзале В.Э. и З.Н. Он меня обнимает и целует. Потом, через два часа, снова встречаемся в театре. Он очень поправился, похудел, посвежел. Волосы отросли (весной он брился наголо). Заметно хорошее настроение, энергичен, но странно рассеян и чуть задумчив. З.Н. тоже посвежела. Париж сделал свое. Она похудела и убрала с лица тонкую сеть морщинок, уже заметно покрывающую его. С ней тоже встреча была милая и приятная <...>

8 ноября

Днем и вечером в театре. Вечером идет «Лес». Аксюшу играет З.Н. Она очень плоха в первом и хороша во втором акте. Во время третьего акта я разговаривал с В.Э. Он вчера был у Н.Островского. Рассказывал о своей беседе с ним. Я предложил В.Э. ввести в спектакль негра, наподобие героя «Моей Африки» Корнилова для В.Родда¹⁰⁴. Ему понравилось. Рассказывал ему и о своих лекциях, и о московских театральных новостях. Он ко мне расположен по-прежнему, если не больше <...>

9 ноября

Утром и днем на репетиции «Дамы с камелиями» (перед возобновлением). В.Э. многое меняет в первом акте, особенно во 2-й сцене первого акта.

Репетиция назначена на 12 ч. 30 м. Перед началом В.Э. просматривает принесенный мною новый номер «Звезды» с его статьей «Пушкин — режиссер»¹⁰⁵, потом устанавливает новую планировку мебели в сцене. Это длится довольно долго. В.Э. принес с собой два листка бумаги с рисунками новой планировки и новой последовательностью кусков.

Работа над сценой Нанин — Нишет. Нишет, вместо беременной Шаховой, репетирует Васильева. «Нишет все время смущается. Тут главное — ее смущение, а не ее торопливость». Мастер возится с выходом Маргерит. Студенты неуклюжи и смешны. На премьере эти роли играли Консовский и Шорин, а сейчас бог знает кто. В.Э. просит марш играть стаккато: «по-прокофьевски». В.Э. отменяет весь прежний финал сцены (канкан, песенку Маргерит и пр.). Подходит ко мне и спрашивает: «Как?..» Набравшись мужества, я говорю ему, что мне больше нравилось по-прежнему. Он молчит, потом говорит: «Надоело!» Затем прибавляет: «Слишком это затягивает акт». Походив по залу, возвращается ко мне, говорит тихо (чтобы другие не слышали): «У нее это не идет...» (т.е. у З.Н. сценка с песенкой). Хочет еще уничтожить финальный танец 1-го акта. Я замечаю: «Жалко, В.Э.!» — и он, посмотрев на меня, не трогает его.

Как и все эти дни, В.Э. выглядит здоровым. Хорошее настроение, энергичен. Правда, чуть рассеян. Репетиция продолжалась три с половиной часа без перерыва. В.Э. ни разу не присел.

Как часто В.Э., переделывая, ухудшает свои спектакли. Кажется, только «Горе уму» он улучшил, вернее, поставил заново. Однажды я заметил это З.Н., и она со мной согласилась, но повлиять на него в этом трудно. Мне очень жалко и канкан, и песенку, и обморок Маргерит <...>

Ночью читал Ленина. Неожиданно его жизнь предстала мне в драматическом освещении, и во всем нахожу этому подтверждение. Как часто при решении важных вопросов он был почти одинок. Замечательны его речи и статьи в эпоху Бреста. В них особенно ярко блистает его ум, свободный от всяческих предвзятостей, предрассудков и колебаний <...>

10 ноября

Вчера умер В.Г.Чертков, друг Льва Толстого.

Утром в парикмахерской, затем иду в театр. Там назначена читка нового варианта «Павла Корчагина» и затем снова репетиция «Дамы с камелиями». По просьбе В.Э. я звоню В.Я.Шебалину и прошу его придти. Он приходит и до начала мы говорим с ним о том и сем. Я спрашиваю его о судьбе его оперы по «Опанасу» Багрицкого¹⁰⁶. Он говорит, что либретто оказалось «недраматургичным». В.Э., придя, рассказывает В.Я. о новых кусках музыки, написанных Прокофьевым для «Бориса». Во время читки я сижу за столом президиума (по приглашению В.Э.), рядом с Мейерхольдом. Читает Старковский. В.Э. слушает нетерпеливо, очевидно скучая и все время тихо переговариваясь то со мной, то с Рафаловичем. Рафалович очень одобрил мою идею ввести в спектакль негра. Просмотрев мою запись своих указаний по музыке для Шебалина, В.Э. комментирует ее Шебалину, который тоже сидит рядом, потом, повернувшись ко мне, говорит: «Хорошо записано!» Просит принести суфлерский экземпляр «Дамы» и работает над ним. Этот день вообще оказался моим триумфом в театре.

После читки «Корчагина» В.Э. приказал собрать всех участников «Дамы» и, вынув из кармана какие-то листики (как я успел разглядеть — не те, что были вчера), исписанные и разрисованные им, прочел по ним новый план 2-й сцены первого акта. Он сказал, что вчера эта сцена была им переделана неверно и плохо, и что сегодня он будет работать над ней снова, и прибавил: «Спасибо Гладкову за критику!»

В процессе репетиции он восстановил почти всё, выброшенное вчера, перекомпоновав сцену композиционно. Когда дело дошло до песенки Маргерит, В.Э. снова громко крикнул со сцены: «Спасибо Гладкову!..» Разумеется, на труппу это произвело соответствующее впечатление.

После долго сидел с ним в кабинете. Он рассказывал о встречах с Н.Островским. Его отношение к нему полно восхищения и удивления. Он даже сказал, что среди замечательных знакомств своей жизни он ставит встречу с Н.Островским на третье место после Л.Толстого и Чехова. Н.Островский называет В.Э. «львом»...

Вечером у Арбузова, потом дома, потом у Б.А.Дехтерёва¹⁰⁷. Борис Александрович влюблен в «Даму с камелиями». Он видел спектакль 10 раз и восхищается З.Н. и режиссурой Мейерхольда.

В.Э. подарил мне листки с планом переделки «Дамы», которые он сегодня принес на репетицию.

13 ноября

<...> Когда я утром прихожу в театр, мне Андреева передает, что В.Э. заболел и просит меня позвонить. Звоню.

З.Н. просит меня зайти к нему. Иду в техникум и потом на Брюсовский к Мейерхольду.

У В.Э. бронхит. Он лежит в большой комнате на диване под розоватым пледом. Белая рубашка, горло обмотано серым шарфом. Он и тут очень живописен и выразителен, «больной Мейерхольд», и я исподтишка любуюсь им. Справа клетка с попугаем. Слева столик с телефоном. У него сидит Ник. Эрдман¹⁰⁸, с которым я впервые встречаюсь. У Эрдмана какие-то осложнения с пропиской и прочим (он ведь был в ссылке) и В.Э. энергично звонит по его делам, хлопочет в гормилиции о паспорте и просит за него у Ставского. Нахожу у В.Э. на столе книгу «Мастерство актера», которую он взял у меня осенью, и вижу в ней много пометок карандашом. В.Э. извиняется, что «испортил» книгу и предлагает мне купить новый экземпляр, но я, улыбаясь, отказываюсь и прошу разрешения взять именно этот. Он отдает его мне. Потом Эрдман уходит, и мы говорим с В.Э. на разные темы. Иногда входит и снова уходит З.Н., овевая нас ароматом французских духов. Никакого особенного дела ко мне у В.Э. не было и, видимо, просто он скучал с утра.

Снова рассказы о молодости, о Художественном театре и Станиславском (записал их отдельно) <...>

14 ноября

Сегодня в «Правде» на третьей полосе сверху напечатано постановление Комитета по делам искусств о «Богатырях» в Камерном: «Снять с репертуара как чуждую советскому искусству по причинам: а) попытка возвеличить разбойников Киевской Руси; б) огульное очернение богатырей; в) дает антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являвшегося положительным явлением»¹⁰⁹. Еще в номере подвал Керженцева «Новые задачи кино» <...>