12 ноября
Днем в Москве отец. Рассказывает о плане обмена с Афанасьевыми нашей квартиры на одну комнату, ввиду предполагаемого нового закона о жилплощади <...>
Вечером у меня Алла.
Читал ей вслух «Конец Казановы» Марины Цветаевой. Я уже давно люблю эту вещь и считаю ее лучшей пьесой в стихах, написанной на русском языке. У ней и только у ней я хотел бы учиться мастерству театрального стиха <...>
Сейчас у меня самый трудный этап работы — кончается восторг выдумывания, я уже плыву, но едва отплыл от берега, а противоположный берег еще не виден.
Еще нет веры, что доплыву...
Храм Николы Набережного в Муроме. Современное фото
13 ноября
<...> Днем в Москве мама. В первый раз сказал ей про пьесу.
На улицах вывешен приказ, обязывающий всех, признанных негодными к военной службе, перерегистрироваться. Это касается и меня <...>
15 ноября
Вчера Молотов выехал из Берлина. Коммюнике кратко сообщает, что по всем вопросам достигнуто взаимное понимание. Во время торжественного ужина в берлинском полпредстве англичане устроили бомбежку, и хозяева вместе с гостями до утра просидели в подвале <...>
18 ноября
Сегодня в «Правде» напечатано фото: Молотов и Гитлер. Гитлер, чуть наклонясь, с любезным видом держит Молотова за локоть. Молотов неопределенно и смущенно улыбается. Эдакие Мефистофель и Фауст. Лицо у Гитлера неприятное, усики щеточкой, но волосы приглажены. Знаменитого вихра, знакомого по сотням шаржей, нет. В Москве это фото произвело сенсацию. Москвичи рвали газету из рук друг у друга <...>
19 ноября
<...> Днем у меня Гришка Мерлинский <...> Я прочел Грише начало 1-го акта. Он сказал, что это «блестяще». Но, увы, это не так!
Он советует мне переделать мою «Красную площадь» на материал финской войны. Это не так уж глупо <...>
Он же рассказывает, что есть слух, что Кольцов жив и осужден на 5 лет. Еще передает слух, что на финском фронте погибли Громов и Коккинаки45. Будто бы Коккинаки сбросил бомбы на своих и, узнав об этом, застрелился. Но это малоправдоподобно. Записываю это только потому, что этот слух очень широко идет по Москве.
20 ноября
Страшно недоволен собой. Мало работаю и много отдаю времени бабам и пр. Мучаюсь угрызеньями совести <...>. Для начала хочу заставить себя закончить к воскресенью 1-й акт <...>
Тепло и сухо. +4 градуса.
В №16 «Литературного обозрения» напечатана рецензия С.Нельдихена46 на книгу стихов Шефнера. Жив, курилка! Где он был эти годы? Я уверен был, что он сгинул в лагерях. Я познакомился с ним, когда был завлитом у Хмелева, и он принес пьесу о Козьме Пруткове, очень неудобоваримую и нелепую. Он приходил ко мне осенью 1935 года в мою комнатенку на Мало-Афанасьевском и рассказывал мне часами о Цехе Поэтов в начале революции, о смерти Гумилева и пр.
21 ноября
А.К.Гладков с матерью Т.А.Гладковой. 1957
Умер Владимир Александрович Пяст, друг А.Блока, приятель Мейерхольда, автор интересных мемуаров, поэт и знаток стиха. Он принимал некоторое участие в работе над «Борисом Годуновым» в ГосТИМе, составив для Мейерхольда ритмическую партитуру47. Я счастлив, что немного знал его, что видел и слышал А.Белого — и этим как бы коснулся уже ушедшей в историю эпохи «символистов». Последние годы Пяст жил трудно, временами нищенски редкими гонорарами за переводы. Мне иногда казалось, что В.Э. выдумал нужду в этой «ритмической партитуре», чтобы как-то поддержать Пяста. Но сам В.Э. относился к нему с любовной иронией и часто подсмеивался над пястовским непрактицизмом, витанием в облаках, его церемонной вежливостью и чопорностью и пр.
22 ноября
<...> Целый день работаю и, кажется, довольно успешно, хотя бы по количеству, если не по качеству.
Ложусь поздно. Алла звонит и хочет придти, но я чуть ли не впервые говорю ей, что буду работать, что она принимает со священным трепетом.
Ох, не знаю, чем кончится эта вдруг упавшая на меня любовь милой, прямой, открытой девушки. Чего только не наговорила мне она за этот месяц. Я целовал ее, сделал ее женщиной, научил «науке страсти нежной», но ни разу не сказал ей, что я ее люблю <...> Но с ней лгать нечестно, потому что она сама не лжет. Пока у нее на глазах шоры своего чувства. Она им ослеплена. Но что будет дальше?
23 ноября
Сегодня в 2 ч. дня радио сообщило, что Румыния тоже присоединилась к союзу трех держав (их уже 5 теперь: Германия, Италия, Япония, Венгрия, Румыния). Еще вероятно присоединенье Словакии, Испании, Виши48. Это всё зловеще похоже на военное окружение СССР. Сегодня утренние газеты печатают опровержение ТАСС того, что будто бы СССР заранее знал и одобрил вступление в «Союз трех» Венгрии, как сообщили немецкие газеты <...>
24 ноября
<...> В Москве слух о готовящейся денежной девальвации. Закрыто несколько институтов: в том числе Промакадемия и Академия им. Сталина. Букинисты жалуются, что упал спрос на книги. Несколько букинистических магазинов даже закрылось. Книги, еще недавно продававшиеся только «по блату», свободно лежат на прилавках. Лучшими покупателями стали военные. Теперь это самая зажиточная часть населения. У них теперь самые высокие оклады, ордена, пестрые мундиры, ощущенье своего превосходства и значительности. В этом тоже чувствуется что-то зловещее — ведь, если начнется война, армия принесет страшные жертвы родине. <...>
26 ноября
<...> Алла выдержала экзамены в ГИК <...>
28 ноября
<...> Вечером на репетиции «Месяца в деревне». Бинникова посадили в тюрьму за прогул. Сильва поступила в Театр одноактной пьесы. Валя С. неожиданно весело со мной поздоровалась. Нюся ведет себя тактично. После репетиции ухожу вместе с Аллой и заходим на часок ко мне. Она нынче грустная. Называет себя неудачницей. «Я тебя люблю, а ты меня нет...» Я говорю, что для меня в 28 лет «любовь» штука более сложная и непонятная, чем для нее. Сегодня только целовались. Проводил ее и ночью долго читал «Историю Византии» Левченко.
Ночью еще очень тепло. Почти сухо. Южный ветер.
Ночью вдруг (в час) звонок Аси. Она опоздала на поезд и хочет зайти (я когда-то шутливо звал ее, если она опоздает). Едет ко мне долго (метро тоже нет уже), и я встречаю ее у Гоголя49. Где мои благие намерения? И вот золотоволосая, пухленькая Ася, соловьиный бред загорянских ночей, с ее низким, хрипловатым смешком, целующаяся до синяков, неутолимая в объятиях и неожиданно застенчивая между ними — у меня. Мне с ней очень хорошо, и мы оба почти не спим всю ночь.
29 ноября
Н.Р.Эрдман. 1950-е годы
Ася уходит очень рано, в половине седьмого. Ведь ей на работу. Я валяюсь и немного сплю до двенадцати. Раскаянья нет, на сердце светло. И Ася ушла веселая <...>
30 ноября
<...> Под вечер неожиданно приходит седой и совсем старый Сергей Иванович Павлухин, когда-то бабушкин управляющий. Его рассказы о Муроме50. Наш бывший дом в запустении. Сад и двор разрушены. Из 24 муромских церквей остались только древняя Козьмы и Демьяна и Никола Набережный. В городе более 100.000 населения (когда мы уезжали 15 лет назад, было около 20.000). Вокруг города военные стройки. Секретный химический завод под лесом. Рядом большие лагеря з/к. Старых муромлян в городе почти нет. Всё новые, из деревни, а магазины еще зовут именами старых владельцев: «Вощининский» и т.п. Кладбище, где лежат предки и брат Юра, застроено военным городком <...>
Декабрь
1 декабря
<...> В брокгаузовском издании Пушкина наткнулся на статью о Дуровой С.Венгерова «Русская Шарлотта Кордэ» (том IV, стр. 358). В числе прочего он пишет: «Достаточно известно, что в основе “подвига” Дуровой лежала просто амурная история»... Статья трезвая, дегероизирующая легенду.
Перечитывал сделанное в пьесе. Сейчас у меня на эту работу вся жизненная ставка. Я не боюсь, что не хватит таланта, но хватит ли выдержки, мужества, решимости поставить точку и, не краснея, пойти торговать сделанной вещью? Это необходимо для себя, для семьи, для Льва, наконец! <...>
3 декабря
<...> Днем в Москве мама. Ходим с ней за покупками для посылки Льву. Снова слух о том, что наш дом сломают, так как на это место предполагается передвинуть теперешний Институт Маркса и Энгельса (Щукинский особняк). Это печально <...>
4 декабря
Да, в доме нашем все говорят, что его будут ломать. Музей изобразительных искусств решено передвинуть на Гоголевский бульвар (через два квартала), а Институт Маркса и Энгельса с дороги в сторону, на место Щукинского особняка (а не так, как рассказала мама), который будет разрушен вместе с нашим домом. Это очень плохо, т.к. мало шансов получить другую квартиру в компенсацию. Возможна надстройка на Мерзляковском, но сомнительно, получат ли разрешение. Еще одна тревога над головой... <...>
15 декабря
<...> Сегодня в 5 ч. утра кончил переписку 1-го акта. Всего я писал его 50 дней (с 24 октября), собственно, только половину этих дней я писал, а, может быть, и того меньше. Но и в дни, когда не притрагивался к рукописи, она сидела у меня в голове. 1-й акт очень велик. В нем 1100 рифмованных строк.
Идея — написать драму из жизни композитора Алябьева: бретёра, картежника, ссыльного. Какой фон!
Может быть, ввести в мою пьесу бригадира Жерара, того самого, конан-дойлевского51? Он в ее духе фигура.
Придумал рефрен к гусарской песне: «Давным-давно...»
Придумал ввести Нурина в 3-й акт.
Мемориальная доска на доме №17 по Смоленскому бульвару, где с 1934 по 1980 год жил Э.П.Гарин
Кажется, мотор начинает разогреваться...
17 декабря
Смотрю в кино б. «Прага» хронику о пребывании Молотова в Берлине. Страшно интересно. Фашисты импозантны, особенно Риббентроп. Молотов, идя с вокзала к почетному караулу, поправляет галстук. Кадр с Гитлером снят очень темным. Красив обтекаемый паровоз, ведший состав, на котором приехал Молотов <...>
18 декабря
<...> Все еще мороз. Выходил только за газетами и хлебом. На Арбатской площади в булочной прелестная продавщица, которая мне уже улыбается, несмотря на мою бороду <...>
Сегодня сделал 140 строк из 4-го акта. Совсем недурно, особенно если учесть трудность начала. И, кажется, неплохо! Поставил себе трудное задание: написать к Новому году весь 4-й акт. Сценарий ясен совершенно.
19 декабря
У меня насморк и болит голова. В Москве отец.
Утром приходит Тюленев. Он работает шофером на грузовике. С женой разошелся. Рассказывал, как они (шоферы) воруют вместе с кладовщиками продукты. Вместо 600 р. он летом зарабатывал по 3000 в месяц. Он так же придурковато-хитер. Фаина Алтышева в тюрьме за прогул <...>
26 декабря
<...> К.Н.Виноградская вышла замуж за молодого человека <...>. Маргарита Барская, ставшая шизофреничкой после ареста Радека и своих неудач, в прошлом году выбросилась из окна 7-го этажа52 <...>
29 декабря
Посылаю телеграмму Льву.
Днем в Москве отец. Снова тяжелые разговоры. Он хочет продавать квартиру. Что я могу ему посулить? Почему он должен верить в мою комедию в стихах? Конечно, он меня считает, в лучшем случае, фантазером. <...>
31 декабря
Внезапно под Новый год наступил сильный мороз. Еще днем было ниже 24 по Реомюру. <...>
Мемориальная доска на доме №12 в Брюсовском переулке, где ныне находится Музей-квартира В.Э.Мейерхольда
Новый год буду встречать снова за письменным столом, хотя и было несколько приглашений.
Рано утром ко мне явился Туманов, потом я работал в читальне, затем дома. В 10 часов вечера иду на телеграф (о, какая там веселая суета!) и посылаю телеграммы нашим, Тане Евтеевой, Маше и Алле...
Последние дни на бульварах продавали елки и за ними стояли огромные очереди.
Не знаю, успею ли я закончить, как хотел, начерно до 1941 года 4-й акт. Вчерашний разговор с Пулькиным у меня оставил странный и неприятный осадок. Он невменяем от забот и трудов — я это понимаю, но как быть мне? Теперь он уже стал говорить, что пьеса «не его». С этим спорить трудно. Пять шестых сюжета я придумал один, наедине, и еще одну шестую тоже я, в разговорах с ним, замысел мне принадлежит целиком, и вот я уже написал начерно текст почти 2-х актов, а он не написал ничего, кроме 8 строчек. Сотрудничество с Иваном мне было нужно, чтобы отважиться на такую большую работу, а сейчас я уже почувствовал свои силы и перестал робеть. Ну, посмотрим... <...>
Кончающийся год был, пожалуй, самым необычайным по событиям историческим и военным за многие десятилетия.
Весь год мы читали газеты как потрясающий исторический роман... Захват Германией Норвегии, Дании, Бельгии и Голландии. Разгром и капитуляция Франции. Завершение нашей войны с Финляндией. Новый полуфашистский режим во Франции. Присоединение к Советскому Союзу Литвы, Латвии и Эстонии, Бессарабии, Сев. Буковины. Смерть Чемберлена. Смерть Троцкого. Переизбранье на третий срок Рузвельта. Пакт Германии, Италии и Японии. Победы над Италией в Египте англичан и в Албании греков. У нас внутри: закон о прогулах и опозданиях и праве перехода на другую работу, создание трудовых резервов и ремесленных училищ, введенье платы за обучение, кампания в литературе с запрещеньем ряда пьес и фильмов, юбилей Маяковского...
Сейчас без десяти двенадцать. Я сижу за столом. Горят обе лампы. Передо мной лежат мои часы без стекол. В углу, на столике у тахты, шипит электрочайник...
Прощай, старый год! <...>
Дневник 1940 г., которым завершается публикация, подготовленная для журнала покойным С.В.Шумихиным, — заключительное звено в цикле записей А.К.Гладкова второй половины 1930-х гг., связанных с личностью и творчеством В.Э.Мейерхольда, его опалой и его исчезновением, обозначившим конец великой театральной эпохи. Это последний предвоенный год (хотя эхо новой мировой войны звучит уже громко); это и последний год в жизни Мастера (хотя сам он на исторической «сцене» уже отсутствует, — и жив ли он, или нет, неизвестно), и первый год без Мейерхольда в жизни Гладкова (хотя иллюзия присутствия сохраняется, как и надежда на его возвращение, которую автор будет питать до самого начала 1950-х). Этот год важен и для собственной биографии Гладкова, т.к. именно теперь, вопреки всем очевидным нестроениям, ему удается создать произведение, с которым по преимуществу связана его литературная известность, — стихотворную пьесу «Давным-давно», воскресившую героику Отечественной войны 1812 года в преддверии, как мы теперь знаем, Великой Отечественной войны. Блещущая весельем героическая комедия — как противовес мрачной хронике конца 1930-х, которую Гладков вел изо дня в день, вел неукоснительно и беспристрастно, перечисляя факты, почерпнутые из газет и радиопередач, записывая всевозможные, порой фантастические слухи. Внутренняя свобода автора дневника — та свобода, которую ему далеко не всегда удавалось сохранить как художнику, — придает особый характер его свидетельству о времени. Впрочем, объективная оценка этого литературного памятника, как и полная его публикация, дело будущего.