9 июля
<...> «Правда» пишет о вредительстве на киевском радио: будто бы в прошлом году после чтения приговора Зиновьеву и Каменеву исполнялась траурная музыка, а при передаче приговора группе Тухачевского радио было совсем выключено. Может быть, это все случайные накладки-совпадения, но теперь всякое лыко в строку и кто-то сводит счеты и убирает недругов.
13 июля
Встретил В.Е.Рафаловича. Он рассказал подробности об аресте Аркадьева. Рафалович — завлит МХТа. М.П.Аркадьев был снят совершенно неожиданно еще в начале июня. Никто ничего не ждал. Вечером Рафалович был в театре, и вдруг начались звонки. Немирович-Данченко и другие искали Аркадьева. Срочное дело. Вдруг вошел в кабинет, где сидел Рафалович, М.П.Аркадьев, взял какие-то папки и ушел. После М.П. говорил, что Керженцев зовет его своим заместителем. Москвин, Хмелев жалели об уходе М.П. и думали хлопотать об его возвращении. Еще дней через 10, накануне отъезда М.П. в Кисловодск, к нему вечером сговорились придти Рафалович и Радомысленский. Они пришли врозь. Когда в подъезд вошел Рафалович, из лифта вышел смертельно бледный Веня и сказал, что он пришел пять минут назад, а перед этим М.П. вышел купить пирожных и его взяли прямо на улице и пришли потом с обыском, приказав всем посторонним уйти. А на другой день к кисловодскому поезду приехали с цветами провожать М.П.Хмелев и другие актеры, еще ничего не знавшие. Рафалович из страха никому ничего не сказал 26.
Еще он рассказывает о близости Б. к Е-ву <Бабеля к Ежову? — С.Ш.>. Не знаю уж, почему В.Е. так со мной откровенничает: наверно, просто нужно выговориться, а я человек сторонний. В.Е. человечек неважный, впрочем, не хуже многих.
14 июля
<...> В одиннадцать тридцать вечера по радио передали, что самолет Громова сел вблизи Лос Анжелеса.
Генерал Лукач (Матэ Залка) и Энрике Листер на Гвадалахарском фронте. Испания. 1937
Вчера на Красной площади был спортивный парад. Сталин стоял на трибуне мавзолея.
Говорят, что убитый недавно в Испании генерал Лукач — это наш общий знакомый, круглый и веселый добряк Мате Залка27, так примелькавшийся по коридорам Дома Герцена и всевозможным заседаниям.
Из разных рассказов. В парторганизации учреждения, где посадили начальника, на собрании секретарь парткома предложил исключить из партии б. секретаря арестованного. Мотивировка — «за связь с врагами народа». Никто не решается возразить. Но приятель секретаря просит слова и говорит, что он считает это правильным, но у него есть еще предложение — исключить с той же мотивировкой К. (секретаря парткома), который тоже долгие годы сотрудничал с ним по работе, негодяя и рептилию, вероятно, одного из виновников ареста начальника. Тоже все согласны. Исключают единогласно обоих. К. поражен: механизм сработал против него. Это его погубило: вскоре посадили и его по зловещей непреодолимой инерции.
В Москве в поисках объяснения множеству арестов рассказывают, как нечто достоверное, странную легенду о том, что будто бы Лаваль28 или французская разведка передали Сталину список в 2 тысячи имен немецких шпионов в СССР. Я это слышал уже не раз. Но арестовано уже куда больше, да и сомнительно, чтобы крайне правый Лаваль или кто-либо по его поручению стал делать подобные услуги коммунистическому государству. Но такая неглупая женщина, как К.Н.Виноградская, например, в это абсолютно верит.
Зачем я все это слушаю и записываю? Наверно, по тому же психологическому закону, по которому тянет заглянуть в пропасть...
16 июля
Сегодня ночью взяли брата Лёву. Вернее, увезли его уже утром, в половине десятого. Были отец и я. Вчера он вернулся поздно, усталый. Мы поговорили в нижней комнате, и он поднялся к себе спать. Около трех позвонили: «Проверка документов». Двое военных, дворник и управдом Ольга Владимировна Брюль. Я показал паспорт. Мне его вернули. Разбудил еле-еле Льва. У него взяли паспорт и показали ордер. Обыск длился всю ночь, хотя был очень бестолковым. Взяли мешок его бумаг и какие-то книги. Несколько томов Л.Д.Т<роцкого> даже не заметили. Пока звонили куда-то и просили прислать машину, отец догадался приготовить яичницу. Лёва съел ее и ушел с ними, в сером плаще и брезентовых туфлях. Не догадались посоветовать ему переобуться. Уехала машина. Сидим с отцом молча. Через полчаса приехала с дачи мама. Это избавило меня от того, чтобы везти им в Загорянку страшную весть.
Мои бумаги не посмотрели. Лёва был растерян и как-то очень грустен. Ему разрешили написать мне доверенность на его гонорар в «Новом мире» и «Литературной учебе», сказав со смешком: «Пригодится передачи делать!» Грубы эти люди не были, скорее равнодушны. Машина пришла на Малый Знаменский, но мне не позволили проводить его до нее. Смотрел в окно, как его уводили. Мы обнялись и расцеловались в квартире.
Тяжело было сидеть с матерью и отцом, и надо было предупредить друзей. Я позвонил Вовке Лободе, и мы назначили встречу на площади Свердлова. Я пошел пешком. Он меня уже ожидал. Рассказал ему. Оба думаем, что это связано с Португаловым, арестованным в конце апреля. Затем зашел по соседству на Копьевский к Арбузовым. Его тоже нужно было предупредить — мало ли что, в последнее время мы часто встречались. Он должен был узнать это сразу. У него был Плучек.
День прошел нелепо. Поехали на финальный матч весеннего футбольного первенства, сидели в кафе «Спорт», снова зашли к Арбузовым. Ушел один. Тихий, прохладный вечер. Дома пусто. Беспорядок. Стучит будильник.
17 июля
Страшно устал за вчерашний день, но не мог заснуть в Лёвкиной комнате и перебрался вниз на составленные кресла. Пробовал читать Мопассана, потом все-таки заснул. Но вот пришел день: обыкновенный летний московский день и надо вставать, как-то прибраться, что-то переставить, пить чай, гладить брюки. Собрал оставшееся...
Позвонила Таня и позвала обедать. Алексей и Валька поехали на дачу.
Все время кажется, что нужно что-то обдумать и понять, но что собственно?.. И зачем я это пишу?
В.М.Киршон. Париж. 1935
Вечером взял среди Лёвкиных книг записки декабриста Лорера и читал полночи.
18 июля
На дворе ко мне соседи не подходят и стараются не встречаться глазами. Лёва — это уже четвертый из нашего двора за это лето...
В газетах награждение Ежова орденом Ленина. Город Сулимов в области Орджоникидзе переименован в Ежово-Черкесск. Стало быть, Сулимова уже нет29. Республиканцы наступают на Мадридском фронте.
Вышел за хлебом и встретил на углу Арбата Б.Ф.Малкина. Он был когда-то левым эсером и у него на лице печать обреченности30. Поговорили с ним минут пять о Мейерхольде и почему-то о деле писателя Шухова31.
19 июля
Человек, увы, так устроен, что он не может не думать. Но как все делается грустно и непонятно, когда раздумываешь и над случившимся с братом, и над тем, что происходит вокруг <...>
20 июля
Вечером был у Арбузовых. Домой возвращался с Плучеком. Шли вместе до Никитских ворот, потом он к себе на Мерзляковский, а я к себе на Знаменку. Так вот, у Никитских ворот Валя, мой многолетний товарищ, простодушно посоветовал мне пока меньше бывать на людях. Можно понимать это и так и эдак: как угодно можно понимать. Ладно. Учту дружеский совет. Кстати, он и Алексей мне сами больше не звонят. Звонит только Таня. Нет, я далек от того, чтобы подумать что-нибудь эдакое. Это случайность, на которую я в новых своих обстоятельствах обратил внимание. А раньше не обратил бы. Вот и все.
21 июля
Я и не думал, что так люблю брата. Лёвка, Лёвка...
Упрекаю себя: кажется, что где-то как-то я мог бы повлиять на него и тем спасти. Но это, конечно, бессмысленно. Ведь никакой логики в его аресте нет. Из всего его круга он был самым тихим и неразговорчивым. Другие болтали куда острее. Но ведь и это тоже не вина.
22 июля
Встретил Мишу Садовского. В Малом идут бесконечные открытые и закрытые партсобрания. Ищут «следов вредительства» двух директоров: С.Амаглобели, который директорствовал до начала зимы, и Лядова, его сменившего. Труппа ГосТИМа на гастролях в Ростове и Донбассе. В.Э. сидит в Москве и ждет окончания Габриловичем нового варианта инсценировки «Как закалялась сталь». Получив ее, поедет репетировать. Миша тоже слышал, что Шульгина неплохо сыграла Маргерит.
К.Е.Ворошилов, И.В.Сталин и Валентина Хетагурова в президиуме Всесоюзного совещания жен командиров РККА. Декабрь 1936 года
На днях в «Советском искусстве» статья о «вредительской работе» б. начальника управления искусств Ленинграда известного Рафаила. Говорят, что арестован Я.Ганецкий32, друг Парвуса и Ленина, спасший последнего при аресте в Австрии в 1914 году. В последнее время он был директором Музея революции. Я встречался с ним в странной обстановке, когда он на предыдущей ступени опалы был никем другим, как директором ГОМЭЦа (Объединение эстрады и цирка). Вот уж действительно «цирк», как сказал бы Зощенко.
23 июля
Вдруг вспомнил, что давно не видел Машу. Пошел к ней и не застал. А соседка мне сказала, что у нее «беда»: «Взяли брата, того, который директор», т.е. Павла. И не позвонила, гордая девчонка! Впрочем, чем тут хвастаться? Вот совпадение! Почти в одни и те же дни у нее и у меня арестованы братья. Они могут встретиться и познакомиться где-нибудь на Лубянке или в Бутырках. В последний раз я видел Павла на футболе <...>
24 июля
Был в Загорянке <...> Мне тяжело на даче. Мама втихомолку плачет, а отец молчит, задумавшись. И к вечеру является мысль: ведь за мной тоже могут придти. А почему нет? Так уж лучше, чтобы все это было там, на московской квартире, без родителей. Незачем привлекать внимание к ним, к даче.
25 июля
Под вечер пришла Нора с цветами. Сегодня день Лёвиного рождения. У них с Лёвой был уговор, что она придет в этот день сама к нему. Она ничего не знала. И пришла. Он был бы счастлив.
Мы сидели с ней в полутемной столовой, и она держала в руках цветы. Минут через сорок ушла. Так и ушла с цветами в руках.
26 июля
Забавная штуковина жизнь. Сейчас я вспоминаю дни середины лета, когда я ушел из театра и хандрил, как дни самого полного безоблачного счастья. Вот бы только вернуть те дни, — разговоры с Лёвой перед сном и жест, с которым он ставил на круглый стол принесенную бутылку «Шамхора»...
Стараюсь больше читать, чтобы меньше думать. Прочел «Военную тайну» Гайдара. Неплохо, но есть какая-то едва уловимая фальшь. Перечитал «Фиесту» и «Прощай, оружие». Читаю из Лёвкиных книг воспоминания декабристов. Ждет очереди роман Олдингтона «Все люди враги».
27 июля
Позвонил и пришел Игорь. Он потрясен Лёвкиным арестом и немного сам не свой. Я и не подозревал, что он такой неврастеник. Разговаривал, оглядываясь на окно, завесил телефон, а когда я пошел его провожать, на каждого второго прохожего показывал, говоря, что это агент. Рядом с ним я выгляжу уравновешеннейшим из людей. Он тоже думает на Португалова <...>
28 июля
Парк культуры и отдыха имени Горького. 1934. Фото из журнала «СССР на стройке»
С легкой руки Леонида Утесова вся Москва этим летом поет французскую песенку «Все хорошо, прекрасная маркиза...»33.
<...> Зашел к М.Я.<Шнейдеру>. Он мне читал опыты прозы. Умно, но сухо <...> Блистательно умный и остроумный разговорщик, он тускнеет, когда пишет. Салон — вот его призвание, но в наши дни салон штука опасная34.
29 июля
Наш земляк и, кажется, дальний родственник Уд<ал>ов, всю жизнь бывший кадровым военным, потом перешедшим на педагогическую работу в одну из военных академий, затем ставший там заведующим библиотекой, человек обычно сдержанный и малоразговорчивый, как все его коллеги, в этом году ходивший по краю гибели, как будто он был пиратом или содержателем притона кокаинистов, встретившийся мне случайно в книжном магазине на Арбате, вдруг вылился рассказами о том, что ему пришлось этим летом слышать. Мы свернули в Плотников переулок, потом вышли на Пречистенку и пошли к Девичьему полю, а он все говорил и говорил <...> Многое он знает со слов своего близкого приятеля, личного секретаря Гамарника, почему-то еще не арестованного, а только переведенного в резерв.
Всего не запишешь, но вот кое-что. Почти весь май Гамарник пролежал больным дома с обострением диабета. Когда Тухачевский уезжал в Приволжский <военный> округ, он приезжал к нему прощаться. 31 мая вечером в НКО стало известно, что опечатан кабинет зама Гамарника Осепяна, а через час опечатали кабинет Г. и сейфы его секретарей (сразу после самоуб<ийства> Гамарника). 31 мая после полудня на квартиру к Г. приехал Блюхер и разговаривал с ним наедине. Тот был взволнован разговором. Домашние уже знали об аресте Уборевича, но от Г. это скрыли. Возможно, Б. ему рассказал. В пятом часу вечера приехали от Ворошилова Булин и Смородинов (управляющий делами НКО). Они говорили с ним минут 15. Когда они вышли из комнаты, но еще стояли в передней, раздались два выстрела. Они бросились обратно. Г. был уже мертв, и из виска сочилась кровь. Оказалось, что они приезжали ему сообщить о его снятии. Секретарь Гамарника узнал об этом, когда приехал в Красково на дачу. Ему рассказала жена, услышавшая сообщение по радио. А рано утром к нему приехал перепуганный шофер. В Москве им разрешили навестить вдову Г. В тот день Г. лежал в кабинете под простыней. Жена Г. была испугана и отмалчивалась. Слова «враг народа» еще не произносились. Кое-что рассказали шоферу дочь и домработница. Вдова всё звонила в НКО насчет похорон, но с ней не хотели разговаривать.
Он говорил и говорил, и я даже не мог вставить про Лёву. Он бы испугался и пожалел о своей откровенности.