Александр ГЛАДКОВ
«Всего я и теперь не понимаю»
Наше наследие, № 106
А.К.Гладков. Сентябрь 1930 года. РГАЛИ. На обороте: «Ударная бригада МХТ 1-го на Тракторном з-де. Специальный корреспондент “Рабочего и искусства” А.Гладков пишет очерк»
Писать историю такой, какой я люблю читать ее — вот вся моя писательская система.
Ламартин
Драматург, поэт, мемуарист и эссеист Александр Константинович Гладков (1912–1976) даже историкам литературы до настоящего времени остается мало известен.
Такое утверждение может показаться странным. В самом деле, автор пьесы «Давным-давно», которая битковыми аншлагами прогремела еще в первый военный год, а после экранизации в 1962 г. Эльдаром Рязановым превратилась в героическую комедию «Гусарская баллада» (поручик Ржевский, подобно Чапаеву и Штирлицу, стал героем серии анекдотов1); и еще автор книги о Мейерхольде, чью дружбу и доверенность совсем юный Гладков сумел заслужить, воспоминаний о Пастернаке, с которым Гладков был в эвакуации в Чистополе, — блестяще написанных, умных, глубоких и честных, — разве всего этого мало?
И все же истинный масштаб творческого диапазона Александра Гладкова остается пока скрытым. Людям трудно преодолевать сложившиеся стереотипы. «Сейчас бы помереть, и станешь легендой, и постепенно все издадут, что написал, и приятели будут писать воспоминания о чудаке и светлой личности, а я и не светлая личность, и не чудак, а человек, очень много думавший и очень много намеревавшийся сделать и очень мало сделавший, любивший жизнь больше славы и успеха», — писал Гладков в дневнике в январе 1964 г.
«Давным-давно», написанная на одном дыхании и всю жизнь приносившая Гладкову материальный минимум, обеспечивавший скромную жизнь (о достатке говорить не приходится)2, не стала шагом на пути превращения его в бойкого драматурга-драмодела, как случалось со многими. Гладков в последние десятилетия жизни мечтал создать грандиозную книгу мемуаров, охватывающую полвека — с 1920-х по 1970-е гг. Он обладал необходимыми для этого качествами: историческим мышлением, умением анализировать, способностью замечать и фиксировать на первый взгляд мелкие, незначащие и частные детали, факты, характеры, словечки, а не отмахиваться пренебрежительно от них, как зачастую делали «маститые» историки («я не признаю историю без подробностей», — писал он). Однако осуществить это Гладкову не довелось. Несколько десятков томов его дневника — лишь подступ к этому предприятию.
Родился Александр Гладков 17 (30) марта 1912 г. в городе Муроме. Отец будущего писателя Константин Николаевич Гладков — инженер, участник Мировой войны, последний городской голова Мурома (до июня 1918 г.). Окончил Муромское реальное училище, учился в Петербургском технологическом институте; в 1903 г. за участие в студенческих волнениях был выслан в родной город под надзор полиции. Затем продолжил учебу и, вернувшись в Муром, объединил вокруг себя местную интеллигенцию. В 1913 г. он организовал выпуск первой в городе ежедневной газеты «Муромский край». Мать — Татьяна Александровна, дочь муромского врача Доброхотова, окончила Александровский институт благородных девиц в Петербурге. Страстно любила театр и эту любовь передала сыну. В доме Гладковых нередко устраивались домашние спектакли. Родители Гладкова любили книги, и у них была большая и хорошо подобранная библиотека. В 1924 г. семья переехала в Москву.
В 1920-х Гладков становится завзятым театралом — и чуть позже — замечательным критиком, написавшим, как ни странно, очень мало критических работ. Тонкие замечания о книгах разбросаны по многим его статьям и очеркам. Он был удивительным читателем; если уместен такой эпитет — читателем профессиональным. Особую страсть книгочей и библиофил испытывал к той части русской культуры, которая была отсечена от родины железным занавесом. Поехав в Ригу в январе 1948 г., для того чтобы присутствовать на премьере переведенной на латышский «Давным-давно», он получил редкую возможность удовлетворить свои запретные желания. Он записал 20 января:
«У книжника Кузьмицкого, сектанта и спекулянта, и у какого-то старого адвоката, распродающего остатки когда-то, видимо, отличной библиотеки (все книги в переплетах и с тиснением на корешках), купил 43 тома. В том числе 4 книги Бунина, 2 — Шмелева, 2 — Тэффи, 3 — С.Волконского, 3 — Крымова, Бальмонта и др. Алданова не достал ничего. Еще купил 50 томов “Современных записок”. Весь мой номер завален книгами. Еще купил 14 пластинок Вертинского. Денег не хватило. Остался должен Кузьмицкому, обещав из Москвы перевести».
Н.П.Ульянов. Портрет В.Э.Мейерхольда в костюме Пьеро (1908). Репродукция с дарственной надписью В.Э.Мейерхольда А.К.Гладкову: «Новому другу, которого я не хотел бы (никогда!) потерять. Т. Гладкову, Александру Константиновичу с приветом и благодарностью В Мейерхольд 6 IX 35». РГАЛИ
А следом за этим характерная запись от 22 января:
«Еду. В поезде приступ страха, не совсем беспричинного. Я не паникер, но после лета 37-го и весны 39-го такого со мной не было. Уверенность в слежке, в том, что меня ждут на вокзале в Москве и все прочее. Страшноватая ночь. Браню себя за приобретенье книг, за эту поездку, которая кажется мне роковой.
Из Москвы ехал с одним чемоданом, а в Риге пришлось купить еще один, вместительный».
В Москве последовали обмены с другими книголюбами (А.К.Тарасенковым, Н.Д.Волковым) парижскими и берлинскими изданиями. Война, в числе прочих трофеев, вместе с патефонами, отрезами и сервизами, принесла из-за границы и такие книги.
18 февраля 1948: «Читаю Сирина “Подвиг”. Хорошо! Как художник, Сирин сильнее всех из зарубежников и должен быть поставлен прямо вслед за Буниным. “Защита Лужина” — книга с проблесками гениальности. Куприн и Шмелев в эмиграции — настоящие рамолики. Даже Наживин литературно пристойней их. Симпатичен, хотя и не очень талантлив, Осоргин.
Прочел, взяв у Тарасенкова, “Некрополь” Ходасевича. Великолепная книга! Умно и интересно, хотя и с оттенком сплетни <...> Лучший очерк о Горьком. Он написан с нескрываемой горечью и без привычной для Х. злости. Я бы очень хотел иметь эту книгу в своей библиотеке <...>
Проза Сирина действует на меня возбуждающе — хочется писать самому. Это третий роман С., который я читаю, а впереди еще пять (в журналах)».
10 августа: «Встревоженный Сережа Ларин. В Риге арестован книжник Кузьмицкий. Перебираем возможные варианты и успокаиваем себя. Я иду проводить его. Расстаемся на углу улицы Фрунзе и Моховой. Остается холодок тревоги. Но мало ли было такого за все эти годы!»
15 августа: «Глупая история с книжниками-спекулянтами. Ссора. Милиция. Опрос. Мне это рассказывает испуганная Валя Осипович. Успокаиваю ее. Павел Шеффель вел себя, как идиот. И все же неприятно».
Детская фотография А.К.Гладкова. 1910-е годы. РГАЛИ
Оттуда же, из ненависти к предписаниям сверху, что дозволяется читать, а что нет, к строго дозированной и вдобавок лживой информации — сохранившееся до конца жизни ежедневное слушание Би-би-си и «Голоса Америки». В начале 1948-го передачи еще не глушились. В центре внимания — события в Чехословакии, в июне — разрыв с Тито и Югославией. Одновременно успешный драматург рыщет по ЦПКиО им. Горького, совсем как в юности «снимает» девушек на аллеях… «Почти ничего не делаю. В голове одни бабы и книги...» (26 июня 1948). Иногда срывается в гусарский загул:
27 июля 1948. «Снова каждый день с Мишей Светловым. Почти живу у него, пока нет Радам3. Как мы остались без гроша, и Миша пошел играть на деньги на бильярде в Клуб писателей. И выиграл. История приглашения нас Сулейманом Рустамом в “Арагви”. Он просит обязательно пригласить девушек. Зовем из наших запасников. Грандиозный кутеж в большом кабинете в “Арагви”. С.Рустам разошелся и вызвал в кабинет оркестр и сам плясал со столовым ножом в зубах. Миша отводит меня в сторону и просит помочь Рустаму проверить счет. И тут вдруг оказывается, что у Рустама нет денег. Он рассчитывал на нас. А мы поняли, что это он нас пригласил. Краткое совещание с Мишей, и я ухожу потихоньку к живущему неподалеку Пете Туру за деньгами, а Миша ждет меня и занимает общество. Счет огромный. Я возвращаюсь через полчаса, и расплачиваемся. Провожаем девушек и Рустама в гостиницу “Москва” и идем ночевать к Мише».
Отсюда безденежье. Гладков пытается сохранять хорошую мину при плохой игре, но удается это с трудом. В дневнике записи о прохудившихся ботинках. 27 сентября 1948 г. читаем: «Катастрофически нет денег. Нет уже завтра на обед. И не знаю, что делать. Как это надоело».
Вот еще несколько записей конца сентября 1948 г.:
22 сентября: «На днях произошел странный случай, о котором я сначала не хотел писать.
Но все время думаю об этом.
Меня вдруг вызвали в нашу милицию в военный стол. Я старый белобилетник и пошел, недоумевая. Предъявил свои документы. Меня попросили подождать. Я сел на стул в коридоре и стал ждать. Несколько человек в форме и штатские проходили из одной двери в другую и внимательно оглядывали меня. Потом из комнаты, где военный стол, вышел человек и сказал, что я могу идти домой, что произошла ошибка.
Я ушел, но у меня осталось ощущение, что меня кому-то показывали. Людям из оперотдела или агентам. И не могу от этого отделаться».
Перепечатывая набело свои дневниковые записи 1948 г., Гладков так закончил запись 30 сентября:
Алтуфьев. Портрет А.К.Гладкова. 1949. РГАЛИ. На обороте: «Мама, милая! Поздравляю тебя и папу с Новым 1950 годом! Будьте здоровы, мои родные. Ал. Гладков». Под рисунком: «Рисовал в конце ноября 1949 года художник Алтуфьев на Комендантском лагпункте. Мне удалось переслать рисунок маме к новому 1950-му году. Нашел его в ее бумагах»
«Умер Качалов. Я его когда-то очень любил и “У врат царства” видел, наверно, раз двадцать. И все остальное, что он играл с 1925 года, видел по несколько раз.
Вечером захожу в театр. Сижу у Лобанова. Администратор Генессин приносит мне на подпись оттиски афиши. Потом заходим с Гущанским в кафе “Националь”. Пьем немного. С нами сидит В.Ардов.
Сейчас сяду писать футбольные куплеты для капустника. Тункель только что звонил, напоминал...
Э т о й н о ч ь ю я б ы л а р е с т о в а н...»4
Создававшееся «органами» крупное дело «книжников» намеревались как-то связать с разоблачением «антипатриотической группы критиков» и последовавшей «космополитической» кампанией, окончившейся разгромом Антифашистского еврейского комитета и «делом врачей». По неизвестным нам причинам громкий процесс не состоялся, и 10 лет автор «Давным-давно» получил за «хранение антисоветской литературы», даже без отягощающего довеска «…и распространение». Отсидел Гладков шесть лет вместо десяти. Создал лагерный театр и был в нем режиссером. Умудрялся и в лагере вести дневник, к которому позже написал такую преамбулу:
«Я всегда отличался одной особенностью: меньше всего мне хотелось писать, когда я сидел за своим собственным письменным столом, мне никто не мешал, а в машинку была вставлена свежая лента и белый лист бумаги. Но стоило только мне оказаться где-нибудь в самых неподходящих условиях для занятий литературой, как мне страстно начинало хотеться записывать. Пустые бесплодные дни в условиях идеальных для работы и куча записок на клочках бумаги сломанным огрызком карандаша, сделанных на ходу, в дороге, между делом и разговорами. Попав в лагерь, я с первых же дней стал писать. Это был дневник хаотичный, нерегулярный, отчасти зашифрованный, иногда в рифмах. Большую часть этих записей мне удалось сохранить. В них есть пробелы, но сравнительно немного. Тут описана вся моя история: почти шесть лет день за днем. Я не знаю, интересно ли читать это все подряд: моя лагерная эпопея была сравнительно благополучной, но все равно это была неволя, тюрьма, тупик, пропасть. Но и на дне этой пропасти жили люди: у них был странный, но устоявшийся быт, черты которого я почти инстинктивно захотел запечатлеть в скупых и обрывистых записях. На то, что я много пишу, никто не обращал внимания. В лагерях все много пишут — жалобы, заявления, апелляции, ходатайства, письма, “ксивы” и т.п. Жалоб и заявлений первые пять лет я не писал, но зато писал дневник. Вот он передо мной. Я не изменил ни одного имени, ни одного названия местности, ни одной даты — ведь я же не собираюсь его печатать».
И вот мало-помалу дневники А.К.Гладкова начинают появляться на свет… За последние двадцать лет о том страшном и загадочном времени, — мы имеем в виду, прежде всего, конец тридцатых годов, — опубликовано множество самых поразительных свидетельств, и нынешнему читателю все те ужасные подробности политической жизни страны достаточно известны, не будут для него новыми. Но переживания и раздумья смятенного человека, оказавшегося их очевидцем и участником, подробнейшая фиксация поведения и поступков людей в складывающихся обстоятельствах, — это делает гладковский дневник неоценимым документом.
Дневник Гладков вел первоначально в разнокалиберных тетрадках, иногда на отдельных листках. В годы «большого террора» время от времени отвозил накопившиеся записи на дачу в Загорянку, где жили родители, и его мама прятала их. Лагерные записи он сумел вывезти на волю. Примерно с 1954–1955 гг. Гладков начинает вести дневник на машинке5. Одновременно с ежедневными записями он перепечатывает раннюю часть дневника, попутно редактируя ее.
Тут возникает неизбежный вопрос о степени аутентичности перепечатанных записей первоисточнику. Насколько дневник до 1954 г., когда он стал действительно синхронным, подвергся обработке? Выясняется, что это «авторедактирование» было весьма значительным. Перебеляя дневник, Гладков рукописные оригиналы, как правило, уничтожал, но небольшое количество записей случайно сохранилось. Они подтверждают высказанное мнение.