Как-то само собой подразумевалось, что, фактически ополовинив население и территорию, люди по-прежнему живут всё в том же СССР, который просто сменил вывеску. И что страна, как неразменный пятак, ополовинившись, отнюдь не стала меньше и слабее. И если эта ополовиненная страна не в состоянии была удовлетворить их амбиции и запросы, то вовсе не потому, что она стала меньше и слабее, а потому, что «начальники воруют».

А сами начальники, в свою очередь, были убеждены, что этой новой стране за каким-то чёртом нужны были все эти стратегические ядерные подводные лодки и крейсера, ракеты и бомбардировщики, и что без них совсем никак невозможно. Солдаты великой армии умирали с голоду в своих казармах (например, на острове Русский) и зарабатывали на еду проституцией (описан случай, когда солдаты предлагали свои услуги прямо на Красной площади), но никому в голову даже не пришла мысль: а зачем нищей стране нужна такая дорогая армия, обслуживавшая абсолютно бессмысленные амбиции?

И когда для того, чтобы получить место в Совете Безопасности ООН, понадобилось весь внешний долг СССР взвалить на одну Россию, российская власть не задумываясь это сделала, хотя в этот же самый момент оставила без компенсаций собственный народ, у которого прежние власти украли все сбережения.

В стране не оказалось ни одной политической силы, которая предложила хотя бы обсудить целесообразность этого шага, настолько очевидной казалась всем необходимость заседать в Совбезе ООН по сравнению с какими-то вкладами граждан в сберкассах…

Разумеется, Ельцин, как всякий великоросс, был апологетом этого мифа. Он с ним вырос, он был для него органичен, другой роли для России он не представлял, а сам себя видел, конечно же, правителем только такой великой и могучей России, которую «все бояться и уважают».

Когда мы в дальнейшем будем обсуждать ход реформ, нужно всё время держать в голове это обстоятельство. Скорее всего, путь к успешной модернизации страны лежал через искреннее осознание народом полной идейной, институциональной и экономической катастрофы прежнего государственного строя. Как это было, например, в послевоенных Японии и Германии.

И задача новой элиты как раз и состояла в том, чтобы открыть народу глаза на реальное положение вещей. Но особенность того периода отечественной истории была в том, что такого осознания не произошло, за редким исключением, даже внутри элиты. И, следовательно, такая картина мира не стала мейнстримом.

Напротив, все надеялись, что рыночные реформы дадут быстрый и очень мощный эффект, поскольку были в плену прежних представлений о великолепных стартовых возможностях России в виде образованного, квалифицированного и работящего народа, нескончаемых ресурсов и тому подобного. Все ждали, что на Россию прольётся золотой дождь инвестиций, и в считанные месяцы она превратится в настоящее Эльдорадо.

В тот момент за пределами политической реальности была, например, возможность заявить о том, что реформы займут годы, что ситуация ещё долго будет не просто плохой, а будет ухудшаться, что в стране огромное количество ненужных производств, что огромная скрытая и явная безработица и нищета неизбежны и так далее. И хотя это была чистая правда, любой политик, который выступил бы с такими заявлениями, мгновенно потерял бы всякую поддержку народа и элиты. Ожидания у людей были совершенно другими, и Ельцин вынужден был с этим считаться.

Никто точно не знает, осознавал ли Ельцин реальные масштабы тех реформ, которые необходимы России, и те тяготы, которые ей придется пройти на этом пути, и понимал ли он, что всё это займет годы. Возможно, он и сам искренне считал, что к осени 1992 года начнётся постепенное улучшение ситуации.

Но это и не имеет особого значения, поскольку, повторимся, в тот момент все ждали чуда, и любой электоральный политик не мог сообщить россиянам, что чудес не бывает, без риска закончить на этом свою карьеру. Таким образом, у Ельцина, фактически не было выбора, безотносительно того, понимал ли он сам всю грандиозность и сложность стоявших перед страной задач или тоже находился в плену мифа о быстрых и безболезненных реформах.

Егор Гайдар, спустя годы, часто говорил, что он знает только одного политика – Уинстона Черчилля, который в 1940 году, заявив нации, что он «не может обещать ей ничего кроме крови, пота и слёз», получил её поддержку. Все остальные политики в аналогичных обстоятельствах предпочитали давать более оптимистические обещания. Не стал исключением и Ельцин.

Начало суверенного правления президента России стало временем не только весьма радикальных реформ, но и жёсткого противостояния с довольно быстро появившейся оппозицией во власти и в народе, выступавшей не только против реформ, но и против самого Ельцина как президента. И, разумеется, Ельцин вынужден был пожать горькие плоды ответственности и тяжести власти избранного народом вождя.

В целом, в первые два года независимого существования России параллельно шли три необходимых и неизбежных процесса: оформление полноценной государственности, радикальные экономические реформы и набирающий обороты конфликт между президентом и всё более непримиримой оппозицией ему.

Оформление новой российской государственности началось сразу после подавления августовского путча, ещё до окончательного упразднения СССР в Беловежской пуще, и заключалось в постепенном переведении советских властных, силовых, экономических и дипломатических структур на территории России в её подчинение. Но это, разумеется, не решало всех проблем, связанных с распадом Союза и началом независимого существования России, как и других бывших советских республик.

Например, довольно сложно было разделить олимпийскую сборную команду СССР, поэтому на олимпиадах 1992 года в Альбервиле и Барселоне под олимпийским флагом выступала объединённая команда бывших союзных республик (к летним играм в Барселоне Эстония, Латвия и Литва сформировали уже собственные сборные).

На протяжении всего 1992 года новые государства оформляли свой суверенный статус, заключая друг с другом и со всеми другими странами мира договоры о признании и дипломатических отношениях. Россия в этом процессе играла особую роль, заняв с 24 декабря 1991 года место СССР в Совете Безопасности ООН и, в целом, объявив себя преемником СССР во всех международных организациях и договорах.

Характерно, что место в Совете Безопасности ООН было получено Россией без какого-то специального договора, с молчаливого согласия всех остальных его членов.

По свидетельству Юлия Воронцова, который тогда был постоянным представителем сначала СССР, а потом России в Совете Безопасности ООН, формулу подсказали американцы: они предложили, чтобы Ельцин написал письмо генеральному секретарю ООН, в котором объявил бы Россию «продолжателем» СССР. Тут важно заметить, что никто не настаивал на «правопреемнике», оказалось достаточно расплывчатого «продолжателя».

Также, по свидетельству Геннадия Бурбулиса, место в Совбезе ООН досталось России отнюдь не в обмен на принятие на себя внешнего долга СССР (около 140 миллиардов долларов). Эти два вопроса в декабре 1991 года никто на международной арене не связывал.

Таким образом, казалось бы, ставшее уже аксиомой представление о том, что Ельцин взял на Россию внешний долг СССР лишь потому, что иначе бы она лишилась места в Совете Безопасности ООН, на поверку оказывается всего лишь гипотезой, которую ещё предстоит либо доказать, либо опровергнуть.

Это тем более верно, что переговоры между членами СНГ о правопреемстве союзного долга и разделе активов СССР велись вплоть до лета 1992 года, то есть до времени, когда Россия уже полгода как заседала в Совбезе ООН.

Но правда состоит также и в том, что в воображение самого Ельцина эти две вещи были почему-то связаны и, следовательно, ответственность за это решение несут, помимо Ельцина, те люди, кто эту связь ему в голову вложил.

Бурбулис вспоминает, что самым активным сторонником принятия Россией долга СССР был тогдашний председатель Комитета внешнеэкономических связей России (а впоследствии – министр внешнеэкономических связей) Пётр Олегович Авен, который отказ оплачивать долг СССР отчего-то называл «аморальным».

Пётр Авен изначально обладает настолько безупречной репутацией, что мы относим к чистой случайности то обстоятельство, что сразу после своей отставки в конце 1992 года он основал компанию «ФинПА», которая чрезвычайно успешно действовала как раз на рынке именно этих долговых обязательств бывшего СССР. По общему признания всех участников рынка эта компания в 1993 году продемонстрировала настолько неожиданную и уникальную компетенцию в этом вопросе, что никто не мог с ней конкурировать на равных.

А ещё через год господин Авен обменяет 50% ФинПА на 10% Альфа-банка и станет его президентом, а потом и вовсе продаст всю эту компанию «Альфа-групп». Так будет заложена основа одного из самых крупных состояний в России.

Само же признание долга СССР ничего хорошего России не дало. Первоначальный расчет на то, что зарубежные активы СССР (включая здания посольств, консульств и торгпредств), алмазный фонд и золотой запас, а также долги других стран Советскому Союзу с лихвой перекроют этот долг, оказался абсолютно ошибочным, поскольку среди должников СССР были сплошь бедные и развивавшиеся страны, и практически весь этот долг номиналом в 150 миллиардов долларов пришлось списать. Всего удалось получить в счёт этого долга лишь около 8 миллиардов долларов. При этом золотой и валютный запасы были растрачены ещё властями СССР.

Ещё один аргумент в пользу решения о принятии всего долга СССР на себя сторонники этого решения обосновывают необходимостью получения международной финансовой помощи. Будто без этого России не были бы выделены жизненно необходимые средства на экономическую стабилизацию.

Судя по всему, этот тезис тоже довольно сомнителен, поскольку вся международная финансовая помощь за годы реформ составила 24 миллиарда долларов, из которых более 7 миллиардов составила помощь в виде реструктуризации этого самого долга бывшего СССР. То есть не будь этой помощи вовсе, то, при отсутствии долга СССР, Россия была бы в чистом плюсе на 116 миллиардов долларов. И, разумеется, при таких обстоятельствах ни в какой помощи не нуждалась бы вовсе.

Долг СССР повис тяжёлой гирей на и так ослабленной кризисом экономике России и выплачивался все следующие 17 лет. Это чудовищное по своей бессмысленности решение резко снизило кредитный рейтинг России и, следовательно, исключило возможность получения значимых кредитов на внешнем рынке. Отсутствие же возможности серьёзных заимствований усилило тяготы реформ, что, возможно, явилось одной из основных причин, почему их не удалось провести таким образом, каким они изначально замышлялись Гайдаром.

Характерно, что другой долг СССР, долг по сберегательным вкладам населения, не вызывал у господина Авена таких эмоций. И он в то время не предлагал этот долг перед собственным народом каким-то образом компенсировать. В этой части вопросы морали стали волновать его лишь спустя тридцать лет, когда почти половина всех участников тогдашних реформ (Ельцин, Черномырдин, Гайдар, Лопухин, Машиц и другие) уже умерли, и их стало можно безнаказанно критиковать.

Позиция господина Авена тем более удивительна, что он, как мало кто другой, знает: если в дополнение к советскому внешнему долгу они повесили бы на Россию ещё и внутренний долг перед гражданами, то это не только окончательно похоронило бы рыночные реформы, но, скорее всего, уничтожило бы и саму Россию. Во всяком случае в том виде, в котором мы её знаем сегодня.

В конечном итоге, как известно, окончательный вариант дележа активов и долгов бывшего СССР выглядел так: всё забрала Россия. Это полностью вписывалось в представление Ельцина о роли России в мире и в постсоветском пространстве: Россия – это СССР, его роль она и должна играть впредь. То, что она стала меньше, беднее, что она стала демократической, что в России начались рыночные реформы – это ничего не меняло в её геополитическом позиционировании.

Можно сколько угодно спорить, что именно было важнее для Ельцина: демократические ценности и рыночные реформы или позиционирование России как великой державы с пресловутыми «сферами влияния» и с вечным, то нараставшим то ослабевавшим противостоянием с то ли реальными, то ли вымышленными геополитическими завистниками? Чем он готов был пожертвовать и ради чего: демократией и рынком ради геополитики или геополитикой ради демократии и рынка?

Нам кажется, что он сам не знал ответа на этот вопрос и, возможно, никогда по-настоящему перед собой его не ставил. Он был человек интуитивный, страстный, очень властный и честолюбивый. К тому же он был, по сути своей, обычным советским руководителем-традиционалистом и, как и его советские предшественники, считал, что ради «величия державы» народ может и потерпеть. И это важное, на наш взгляд, обстоятельство оставило свой характерный отпечаток на всех реформах 90-х.

К тому же нельзя забывать и того, что вся эта имперская геополитическая риторика была важна в непростом диалоге Ельцина с высшим армейским командованием и даже шире – со всем военным лобби, включавшим в себя ещё и ВПК. Разумеется, вся эта социальная группа была пропитана милитаризмом, а их сознание было органично-имперским. И для них выбор между пушками и маслом решался однозначно в пользу пушек.

В тот период Ельцину нужно было заручиться хотя бы нейтралитетом этих людей. Поскольку, перейди они на сторону его оппонентов, на его правлении можно было бы смело ставить крест. А так как мы знаем, кто был его непримиримыми оппонентами в то время, то не будет сильным преувеличением утверждать, что крест можно было бы ставить не только на самом Ельцине, но также и на демократии в целом и на рыночных реформах в частности.

Ельцин специально избегал возникновения дополнительных точек раздражения между Кремлем и военным лобби прежде всего потому, что и без них напряжение по этой линии было очень высоким: практически вся бывшая Советская Армия (более 2 миллионов человек) финансировалась практически исключительно одной Россией, и Ельцин знал, что ему в самое ближайшее время придётся её сократить более чем вдвое.