Теперь Ельцину стали нужны более масштабные лозунги. И большинство из этих лозунгов были уже давно сформулированы. Однако множество раз произнесённые слова о демократии и рыночной экономике нуждались в конкретном наполнении, а это требовало большой работы и большого риска. Но один из этих масштабных лозунгов можно было реализовать громко и без серьёзных усилий и рисков – антикоммунистический.

История КПСС во многом была историей её съездов. С 2 по 13 июля 1990 года проходил последний из них – XXVIII. Расколотая на всевозможные движения и платформы партия, лишённая своей «руководящей и направляющей» роли, осудившая значительную часть своей истории, неустанно критикуемая (в том числе её же членами), превратилась из всевластной силы в умиравший жупел, от которого следовало дистанцироваться.

Это и проделал на съезде член ЦК КПСС Ельцин – по обыкновению громко и показательно. Предложив обновить и переименовать партию и ожидаемо не встретив всеобщей горячей поддержки, Ельцин заявил о своём выходе из КПСС, а вместе с ним это сделали Собчак, Афанасьев, Попов и другие демократы. Это было красиво, по-существу правильно и совершенно неопасно: как говориться, «легко пинать мертвого льва»…

Отныне в качестве главного показателя своих демократических убеждений Ельцин демонстрировал именно антикоммунизм, постепенно совершенно отождествив то и другое. Но этот антикоммунизм никак не помогал ему выполнять другие, заявленные в том числе в декларации о государственном суверенитете России, задачи.

Одной из главных задач, стоявших перед новым руководством РСФСР, была стабилизация экономического положения и построение рыночной экономики. Для этого было сформировано правительство во главе с тогдашним первым заместителем председателя совета министров СССР и бывшим министром авиационной промышленности СССР Иваном Силаевым.

Это очень важный штрих к пониманию ситуации: Иван Силаев был довольно искушенным во внутриполитических вопросах человеком и тот факт, что он согласился пересесть из кресла первого вице-премьера правительства СССР в кресло российского премьера, было ярким свидетельством того, что политическая элита уже хорошо понимала, в чьи паруса дует ветер истории…

Но едва ли, заполучив Силаева, Ельцин приобрел человека, способного решить стоявшие перед страной проблемы и уж тем более – провести рыночные реформы. Ельцину потребовалось ещё год с лишним, чтобы перестать тасовать колоду известных менеджеров-производственников и аппаратчиков: независимо от их личных качеств, они не обладали необходимыми знаниями и опытом для решения актуальных задач.

Эти задачи требовали совершенно другого опыта и других знаний. Забегая вперед, можно сказать, что в тогдашнем СССР необходимого опыта для проведения рыночных реформ не было ни у кого. А старый опыт производственника-технократа (даже самого высокого класса) скорее мешал, чем помогал, и совершенно для этого не годился.

Соответственно, искать подходящие кандидатуры нужно было в другой среде, то есть не в среде людей с «опытом», а в среде людей хоть и без производственного или административного прошлого, но со знаниями того, как делались рыночные реформы в других странах.

Но это понимание придет к Ельцину позже. И даже тогда он не полностью примет этих новых людей. Он всегда будет относится к ним с опаской и недоверием, как к чужакам. Однако обо всём – по порядку: в данный момент Ельцин вполне полагался на собственную интуицию и собственное понимание того, как нужно организовать работу правительства. Поэтому первым делом он предложил назначить замами Силаева своих выдвиженцев: Олега Лобова, Юрия Скокова, Геннадия Кулика, Геннадия Фильшина и других. Кого-то из них он знал ещё по Свердловску, с кем-то познакомился в МДГ, кто-то достался ему «в наследство» от прежнего, ещё власовско-воротниковского правительства РСФСР.

Эти люди не были аферистами или саботажниками, они просто не знали, что им делать, и в чём состоят функции республиканского правительства при наличии союзного и в отсутствии разграничения предметов ведения между ними. Поэтому они бросались в крайности и хватались за всё, пытаясь то накормить народ, то завалить страну дешёвыми товарами, то привлечь какие-то мифические миллиардные инвестиции. Силаевское правительство не вылезало из скандалов. «Дело о 140 миллиардах», «Чеки Урожай-90», «Сделка с компанией Noga» и прочие попытки разом решить все проблемы – это характерный почерк тогдашнего российского правительства.

Ходили слухи, что некоторые члены этого правительства неплохо нажились на всех этих бессмысленных сделках (Кулик, Фильшин), но никаких судов по этому поводу не было, и уж тем более – обвинительных приговоров, хотя шуму от КГБ и Прокуратуры было много.

В целом, это правительство большого вреда не нанесло, но и толку от него никакого не было. Это был не более, чем придаток Верховного Совета РСФСР, никакими реальными властными полномочиями это правительство в тот момент не обладало. Настоящая история российского правительства начнётся только в конце 1991 года, о чем мы, разумеется, в своем время и напишем.

Однако в деятельности этого правительства был один важный момент: оно получило прямой заказ от Верховного Совета РСФСР на разработку программы рыночных реформ, и 14 июля 1990 года первым заместителем председателя Совета министров РСФСР был назначен Григорий Алексеевич Явлинский. Он и должен был руководить разработкой этой программы, и, само собой, – её реализацией в дальнейшем.

По воспоминаниям Геннадия Бурбулиса (который в тот момент занимал несколько экзотическую, но очень влиятельную должность «полномочного представителя председателя Верховного Совета РСФСР»), кандидатуру Явлинского предложил Ельцину академик и первый вице-премьер совмина СССР Леонид Абалкин, который играл аналогичную роль «реформатора» в союзном кабинете.

Уже 1 сентября 1990 года программа экономических реформ «500 дней» и 20 проектов законов для её исполнения были готовы и утверждены Верховным Советом РСФСР. Однако Явлинскому этого оказалось мало: он потребовал, чтобы программа «500 дней» была утверждена и Верховным Советом СССР. Но у союзного совмина во главе с Рыжковым и Абалкиным группа экономистов во главе с академиком Станиславом Шаталиным разрабатывала свою программу рыночных реформ.

В целом обе группы (и группа Явлинского, и группа Шаталина) планировали весьма радикальные реформы: речь шла о приватизации через акции и об аренде не только мелких, но даже и крупных предприятий, о поощрении малого бизнеса и о либерализации цен, но при максимально возможной в тот момент социальной защите бедного населения.

На предложение Абалкина создать общую версию программы реформ и объединить усилия групп Явлинского и Шаталина, Явлинский ответил решительным отказом и 17 октября подал в отставку, проработав к тому моменту в правительстве всего четыре месяца. Это было тем более удивительно, что и в группе Явлинского, и в группе Шаталина работали хорошо знавшие друг друга коллеги и друзья, а обе программы были достаточно близки по содержанию и по духу, и выработка на их основе единой программы была абсолютно реальной задачей.

По утверждению большинства очевидцев этой недолгой реформаторской эпопеи, главным препятствием на пути принятия программы «500 дней» или какой-либо её версии на уровне СССР был сам Явлинский. В тот момент, когда её принятие стала более чем вероятным, а следом со всей неотвратимостью замаячила перспектива её авторского воплощения, он попросту испугался ответственности и начал отчаянно искать повод выйти из игры. Так или иначе, но и на ниве рыночных реформ правительство Силаева тоже не преуспело…

Таким образом, можно смело сказать, что с момента принятия декларации о суверенитете и вплоть до конца 1991 года, российские власти занимались лишь политическими манёврами и укреплением своей власти на местах. Все попытки заниматься экономическим реформированием (или хотя бы экономическим управлением) были либо безуспешными, либо беспомощными. Чего нельзя сказать о политическом позиционировании нового руководства РСФСР.

В августе Ельцин отправился в показательную поездку по подопечной ему теперь России и объехал её почти всю, от Волги до Дальнего Востока. Он посещал заводы, шахты и даже крестьянские дома. Он выступал на собиравших огромные толпы митингах, клеймя старую коммунистическую власть и провозглашая революционные демократические перемены в новой России. Так он заявил, что природные богатства, в частности – нефть, принадлежат отныне России, а вовсе не СССР, который может получать их часть только по квоте.

Но самой большой проблемой, с которой столкнулся в этой поездке глава новой российской республики, была вовсе не нефть. РСФСР, всегда бывшая имперской тенью Союза, рисковала повторить судьбу последнего. Автономные национальные республики в ней (на волне парада суверенитетов республик союзных) не могли избежать националистических движений и требований – от радикального расширения автономии до превращения их в субъекты СССР и даже до совершенной независимости. Кавказские Чечено-Ингушетия и Северная Осетия, поволжские Татария и Башкирия и другие регионы, включая даже Коми, Туву и Якутию, грозили сепаратизмом, ставя под сомнение политическое единство новорождённой России.

Ельцин поневоле разделил на своём уровне проблемы Горбачёва с Союзом ССР. Допустить действительный сепаратизм и распад РСФСР он, конечно, не мог. Стремление к суверенитету и независимости у Ельцина всегда кончалось (и впредь будет кончаться) только на нём самом. Однако публично проявляя сочувствие к национальным движениям в Прибалтике и Закавказье, Ельцин (хотя бы на словах) должен был выглядеть последовательным.

Отсюда произошла известная и разошедшаяся на цитаты его фраза, произнесённая в Уфе: «Мы говорим Верховному Совету, правительству Башкирии: вы возьмите ту долю власти, которую сами можете проглотить». Но, как показали дальнейшие события, понимать эту фразу не следовало ни буквально, ни фигурально. Попросту говоря, это была не более, чем пропагандистская акция: Ельцин (как показала практика) никакой властью ни с какой автономией делиться не собирался. Впрочем, он вообще не любил делиться властью…

Но на фоне всех этих энергичных, но грустных политических хороводов и баталий, главной и всё более серьезной проблемой страны становился нараставший экономический кризис и неотвратимо приближавшийся экономический крах. Самой заметной его частью был всеобщий и постоянно расширявшийся дефицит товаров (сахара, мыла, чая, табака и даже простейших продуктов питания). И всё это происходило на фоне спада производства и экономической стагнации. Система нормированного распределения по талонам проблемы, разумеется, не решала и решить не могла, поскольку методы внеэкономического принуждения уже не работали, а рыночной мотивации у производителей ещё по-настоящему и не было: Горбачёв ведь так и не решился на радикальное освобождение цен.

В публичных выступлениях в качестве решения, которое могло бы заставить экономику работать, насытить рынок товарами и обеспечить гражданам достойное существование, в 1990 году уже прочно утвердились частная инициатива и рыночные отношения. Причём не только в оппозиционно-демократическом дискурсе. Даже на уровне союзного правительства постоянно говорили о рынке (добавляя при этом не наполненный никаким реальным содержанием ритуальный эпитет «социалистический»). Более того, именно на уровне Союза какие-то изменения в этом направлении всё-таки происходили.

Начавшись с «индивидуальной трудовой деятельности» и кооперативов, либерализация экономики в торговле и мелком производстве становилась всё заметнее. В СССР были наконец признаны разные формы собственности (а в России съезд народных депутатов даже принял свой собственный закон о собственности), в том числе и частная. В деревне появлялись фермерские хозяйства. Основывались частные коммерческие банки. Челноки начали возить из Турции одежду и дешёвый ширпотреб. Ввозимые из Азии компьютеры позволили сколотить некоторым предпринимателям целые состояния. Было даже явочным порядком легализовано обращение доллара, который вдруг стал стоить не 68 копеек, а 21 рубль.

С одной стороны, всё это вызывало интерес и большие надежды на будущее процветание. Такое процветание очевидно было явлено в январе 1990 года в Москве, где открылся первый «Макдональдс». Очереди в него, намного обогнавшие по длине былые очереди в мавзолей Ленина, выстраивались не столько для быстрого утоления голода, сколько ради получасового пребывания в другом мире – мире капиталистического благополучия.

Но, с другой стороны, рыночные отношения прочно ассоциировались с прекращением коммунистических социальных гарантий, которые, правда, давно уже превратились в фикцию, но занимали всё ещё важное место в ментальности советских людей, с необходимостью инициативы, к которой большинство населения готово не было и, что было особенно тревожно, с резким ростом цен.

На эти обстоятельства, в большей даже степени, чем на умиравшую коммунистическую идеологию, наталкивались все планы масштабных рыночных реформ. Характерно, что при этом было ясное понимание того, что чем дольше оттягивается неизбежное решение об освобождении цен, тем выше они после этого взлетят. И, тем не менее, это решение всё откладывалось и откладывалось.

В последний год существования СССР уже ни у кого не было никаких иллюзий: все понимали, что альтернативы рынку и свободным ценам нет. Но Горбачёва и его коллег как будто парализовало: они никак не могли решиться ни на какие радикальные шаги и всё искали решения из старого арсенала уже однажды испробованных прежними советскими властителями действий.

14 января 1991 года Николай Рыжков был отправлен в отставку, а на его место (правда с новым наименованием «премьер-министр») был назначен бывший министр финансов Валентин Павлов. Вопреки ожиданиям, Павлов оказался не в состоянии решиться ни на какие содержательные реформы и не придумал ничего лучше, как начать банальную конфискационную реформу сталинского типа, закамуфлированную под обмен денег старого образца на новые. Причем по курсу 1:1, что сразу выдало суть затеи.