Я знал, что могу с ним спорить, убеждать. Конечно, его и раньше пытались дергать, на что-то спровоцировать. Но тогда он был в силе, был здоров, и его практически невозможно было спровоцировать. И мне он доверял и ценил то, что я делаю. А я, когда сложный вопрос, всегда ему докладывал. Понимал, что президент должен быть в курсе. У нас была отработана система взаимоотношений.

А то, что произошло с моей отставкой, ну так, наверное, просто поднадоели друг другу за пять лет. Смотрите, ведь весной 98-го года, у нас все шло, как по накатанной: соглашение с МВФ заключили, транши пошли, впервые с советских времен рост производства в первом квартале составил целых 4%. Только бы и заниматься делом, творческой работой, двигаться вперед.

Тут-то меня вызвал президент и сказал: «Что-то у нас стало тихо». И отправил в отставку. Потом ведь он передо мной за это извинился. Было это после событий 17 августа, правительство в это время возглавлял Сергей Кириенко.

Он меня вызвал к себе: «Вот, Виктор Степанович, я сегодня отправил в отставку Кириенко. Хочу, чтоб ты снова согласился стать премьером. А я выступлю перед всем народом по телевизору, извинюсь перед тобой и скажу, что твоя отставка — это моя ошибка».

Но я был против того, чтобы президент публично извинялся и унижался. И сказал Борису Николаевичу, что мне это не нужно и стране это не нужно. Ну извинились вы передо мной, и достаточно. Теперь важно исправлять ситуацию. Ведь то, что мы пять лет создавали, тогда за пять месяцев было разрушено. Могу сказать, что при мне дефолта не было бы и рубль не упал бы ни при каких обстоятельствах…”

Это довольно ценное свидетельство одного из главных участников событий. В нем, среди прочего, нам показалось важным, что Черномырдин оценивается положение Ельцина в 1998 году как слабое. То есть раньше, когда Ельцин “был в силе, был здоров, его практически невозможно было спровоцировать”.

Нам кажется, что дело был вовсе не в какой-то злонамеренной провокации. Все было проще и трагичнее. К августу 1998 года у Ельцина опять начался период, мягко выражаясь, “ограниченной работоспособности”. И это все еще на фоне объективного ухудшения состояния его здоровья. Черномырдин наверняка все это понимал, но в интервью предпочел облечь все это в более деликатную и щадящую президента форму “провокации” неведомых ему сил.

К тому времени Ельцин уже не мог (как он любил раньше) сыграть на обострение и поставить Государственную Думу перед выбором: либо вы утверждаете предложенную мною кандидатуру премьера, либо я вас распускаю! В сентябре 1998 года “крутые горки” уже “укатали” нашего “сивку” и он вынужден был отступить, снять кандидатуру Черномырдина и не предлагать его Госдуме в третий раз.

На очередном заседании Государственной Думы, 7 сентября, лидер фракции "Яблоко" Явлинский, в очередной раз заявил, что его фракция не будет голосовать за кандидатуру Виктора Черномырдина на пост премьера.

Вместо этого, Явлинский предложил компромиссный, на его взгляд, план. Он заявил, что "следует утвердить такого премьера, которого не надо было бы снимать в связи с ухудшением ситуации". По его словам, речь идет о "политическом премьере", то есть это должен быть человек, который не принадлежит ни к одной партии, и при этом имеет достаточный политический авторитет перед силовыми структурами.

Кроме того, это должен быть человек, "известный во всем мире, не собирающийся баллотироваться в президенты и способный с первого раза пройти утверждение в Государственной Думе. И такой человек есть. Это Евгений Максимович Примаков " - заявил Явлинский.

Кандидатура Примакова позитивно воспринималась всеми оппозиционными Ельцину силами. И при этом даже внутри ельцинского лагеря она пользовалась определенной поддержкой. Примаков был с Ельциным с самого начала, с декабря 1991 года, когда он с должности начальника ПГУ КГБ СССР перешел на должность директора Службы Внешней Разведки России (СВР РФ).

Потом, возглавив в январе 1996 года МИД, Примаков всегда держался в стороне от обсуждения текущих проблем правительства и взаимодействовал с Ельциным напрямую, благо конституция 1993 года этому благоприятствовала.

Мы уже писали, что под воздействием Примакова Ельцин постепенно начал превращаться из прозападного и даже проамериканского политика в традиционного российского империалиста, рассуждающего в терминах “сфер влияния” и “стратегического сдерживания”. Влияние Примакова стало более заметным после 1997 года, когда Ельцин постепенно начал отходить от внутренней повестки и в большей степени интересоваться тем, в каком положении он, после своего ухода, оставит Россию на международной арене.

Разумеется, мировоззрение Примакова идеологически было ближе Ельцину, чем взгляд на Россию, как на обычную страну “догоняющего” развития из Восточной Европы, стремящуюся интегрироваться в западные институты типа Евросоюза и НАТО. Ельцин никогда не ставил Россию в один ряд с такими странами как, например, Польша.

Добавим еще, что огромный ядерный потенциал России и собственные амбиции Ельцина не оставляли шанса на то, что он посмотрит на ситуацию прагматически и примет возглавляемую им Россию такой, какой она в действительности была в тот момент: экономически и политически слабой страной, в которой народ хронически не доверяет властям, а власти никак не могут научиться это доверие завоевывать. К тому же вся Россия от мала до велика так и не смогла адаптироваться к фактической утрате ею статуса великой державы и это тоже сказывалось не только на внешне-, но и на внутриполитических процессах.

Свойственная Ельцину авторитарность соединялась в нем с имперскими рефлексами, и если первая привела к расстрелу парламента в 1993 году, то вторые вылились в Первую Чеченскую войну 1994 - 96 годов. После победы на выборах 1996 года, все эти ельцинские черты привели к постепенному охлаждению отношений с США и к стремлению вернуть новой, демократической России ту роль, которую долгие десятилетия после Второй Мировой Войны играл СССР.

Как так могло случиться, что Семья, практически полностью контролируя внутреннюю российскую повестку, оказалась отодвинутой от формирований внешнеполитического курса - отсается загадкой. Но правда состоит в том, что во второй каденции Ельцина влияние военных, силовиков и старой мидовской бюрократии на внешнюю политику России оказалось значительно сильнее, чем это было в первый срок его президентства. А между тем если Семья и могла привнести что-то действительно полезное в деятельность позднего Ельцина, то это скорее было бы во внешней, а не во внутренней политике России.

Так или иначе, но назначение на пост премьера России Примакова объективно выглядело логично и даже закономерно. Не будет преувеличением сказать, что даже возврат Черномырдина в это кресло в сентябре 1998 года выглядел бы менее органично. Примаков был статусным еще советским бюрократом, олицетворяющим собой роль России как антагониста США, а переход его из кресла министра иностранных дел в премьерское был наглядным доказательством смещения центра интересов Ельцина с внутренней повестки на внешнеполитическую.

Государственная Дума была в восторге от такого исхода. В этом она видела усиление своего политического влияния и уже готовилась в перераспределению властных полномочий от Ельцина в свою пользу. Региональные элиты, исподволь руководимые Лужковым и Строевым тоже были вполне удовлетворены этим решением. О силовиках и говорить нечего: они всегда считали Примакова важным членом своего коммьюнити.

Вот что обо всем этом писала все та же газета “Коммерсантъ” 12 сентября 1998: “Евгений Примаков был утвержден на должность премьера подавляющим большинством голосов. В стране появился новый премьер и новая политическая реальность — Россия из президентской республики стала парламентской. Фактически в стране произошел конституционный переворот.

То, чего добивалась оппозиция последние несколько лет, свершилось. Борис Ельцин отодвинут на обочину политической жизни. Главными действующими лицами новой политической реальности становятся Дума и правительство, фактически формируемое ею.

В последние три недели Кремль делал все, чтобы вывести президента из-под удара. Увольнение Кириенко, согласие на перераспределение полномочий между президентом, Думой и правительством, попытка реинкарнации Черномырдина, отказ от этой попытки, согласие представить новую кандидатуру на пост премьера — все это должно было снять с Бориса Ельцина большую часть ответственности за крах экономических реформ. Эту ответственность должны были взять на себя Дума и новое правительство. Президент же, по замыслу Кремля, должен был вновь "подняться над схваткой"...

Ельцин оказался кругом в проигрыше. Он впервые пошел на колоссальные уступки оппозиции, согласившись на изменение Конституции в обмен на утверждение Черномырдина. Коммунисты отказались от подачки. Они знали, что очень скоро смогут сами устанавливать новые правила, без оглядки на президента.

Отыграть назад Кремлю уже не удастся — перекройка Конституции начнется очень скоро. Геннадий Зюганов после внесения в Думу кандидатуры Примакова заявил, что хотел бы вернуться к политическому соглашению, ограничивающему президентскую власть. Он будет поддержан большинством политического истеблишмента страны.

Более того, одним только выпихиванием Бориса Ельцина на обочину политической жизни дело не ограничится. Если умение Ельцина "разруливать" ситуацию поставлено под сомнение, то его способность "взбрыкивать" до сих пор вызывает опасения у очень многих. И эти многие не намерены ждать очередных "взбрыков" — они сделают все, чтобы Ельцин ушел со своего поста гораздо раньше 2000 года.

Надежды Кремля на то, что Дума, получив свое, успокоится, совершенно неоправданны. Тот же Зюганов — опять же после внесения кандидатуры Примакова — заявил, что подготовка процедуры импичмента будет продолжена. Правительство у Ельцина уже отобрано. Осталось отобрать Кремль. Что и будет сделано. Ничто теперь не отвлекает оппозицию от ее главного дела — досрочной отставки президента.

Опасна не отставка сама по себе — Ельцин действительно исчерпал свой запас прочности. Опасна спайка финансово-экономической элиты и коммунистов. Олигархи, не скрываясь, уже признают, что коммунисты для них более приемлемы, чем Борис Ельцин. И чтобы избавиться от него, они готовы объединиться.

В этом не было бы ничего страшного, если бы существовала уверенность, что после победы над Ельциным коммунистов удастся вернуть в их прежнюю нишу. Но в это верится мало. Гораздо более вероятно, что итог такого единения будет плачевным не только для олигархов, но и для всей страны. Так однажды уже было. Февральскую революцию поддержали многие представители тогдашней элиты России. А через несколько месяцев случилась октябрьская.”

Мы намеренно так много цитируем тогдашние СМИ, поскольку именно это лучше всего передает атмосферу, которая царила тогда в России. Разумеется, их оценки оказались чересчур негативными по отношению к Ельцину. Будущее показало, что он хоть и утратил былую динамику и мощь, однако по-прежнему оставался серьезным фактором политической жизни. И списывать его со счетов (как это делали тогдашние газеты) было еще очень рано.

Как бы то ни было, но правительство Примакова приступило к работе и это событие как бы подвело черту под тем, что вошло в российскую историю как “ельцинские реформы”.

Часть 7

Правительство Примакова приступило к работе в условиях, которые смело можно было назвать катастрофическими. Ослабевшая власть Ельцина соединилась в тот момент с мощнейшим финансовым и, как следствие, бюджетным кризисами. Достаточно сказать, что с лета цены на нефть марки Brent редко поднимались выше 10 долларов на баррель, а в начале декабре опустились до “рекордных” 9 долларов.

Кроме этого, Россия находилась в тисках долгового кризиса: вынужденная реструктуризация валютных долгов и дефолт по рублёвым вызвал серьёзный дефицит доверия к российским властям у всех инвесторов: как российских, так и иностранных.

Однако свободный курс рубля быстро привёл к его коррекции. Прекращение валютных интервенций ЦБ заметно его ослабило, и рубль стал стоить столько, сколько он реально стоил. Искусственная эффективность импорта исчезла, и это дало толчок к развитию внутреннего производства. Кроме этого, Минфин (в лице заместителя министра Михаила Касьянова) достаточно успешно провёл переговоры о реструктуризации валютной части госдолга, и тиски долгового кризиса чуть-чуть отпустили…

Очень быстро стало заметно, что несмотря на негативные внешние факторы, только за счёт освобождения бюджета от необходимости обслуживать ГКО и прекращения политики ЦБ по поддержке искусственно “сильного” рубля, можно было добиться хоть робкого, но экономического роста.

К концу 1998 года российская экономика вернулась к росту, который уже было начался год назад, но прекратился из-за правительственного кризиса, устроенного администрацией президента под диктовку Березовского и Гусинского.

Многие наблюдатели с тех пор говорят об успешной работе правительства Примакова. Но, как гласит латинская пословица, “post hoc, non est propter hoc” – “после этого, не значит вследствие этого”. Экономический рост, начавшийся в конце 1998 года, был предопределён всеми предыдущими реформами Гайдара-Черномырдина, а августовский дефолт дал этому росту тот старт, которого хватило на всё последующее десятилетие. Рыночные механизмы и институты, наконец, заработали, и это стало главной причиной “успеха” правительства Примакова.

С другой стороны, нужно признать, что Примакову хватило мудрости не мешать этим процессам и не влезать в экономику с бездумным “волевым” администрированием. Благо желающих этим заняться в тот момент было более чем достаточно.

Левая (а по сути – прокоммунистическая) оппозиция не знала никаких других методов управления, кроме советских, и их она считала образцом для подражания. Потребовался весь авторитет Примакова, чтобы оградить экономику от попыток возрождения старых советских практик. Можно только представить себе, чего это ему стоило, если учесть, что левая оппозиция в Госдуме искренне считала его своим ставленником (что, отчасти, так и было).