Опять начались занятия. На занятия теперь ездили мы вдвоем: я да Костя. В техникуме все было вроде бы по-прежнему. Но кое-что изменилось. Все прошлые грехи спали с меня, как шелуха. С Амушевского завода пришло в техникум письмо, подписанное Злыдневым, где было сказано, что работал я хорошо, и даже высказывалась благодарность в адрес техникума за то, что в нем прививают студентам чувство дисциплины и ответственности. Письмо такое писать было вовсе не обязательно, это была, по-видимому, инициатива Злыднева. А может быть, кто-то из техникума послал ему запрос и натолкнул его на это благое дело?

Однажды, войдя в Машин зал, где опять висела свежая стенгазета, я прочел в ней заметку за подписью «Общественник». Заметка называлась так: «Один из лучших».

«В то время как учебная дисциплина в техникуме еще не поднялась на должную высоту и еще имеются случаи хронической неуспеваемости, а также случаи игры на занятиях в чуждую, антисоциальную игру „крестики-нолики“, мы имеем право гордиться отдельными передовыми студентами, которые высоко несут знамя нашего техникума. Честь и слава тем студентам, которые добровольно отправились на Амушевский завод, чтобы там наладить производство и поднять его на новую высоту! Одним из лучших является…»

Дальше шло мое имя и фамилия. На душе стало совсем легко. Я взглянул на Голую Машу. Она с одобрительной улыбкой глядела на меня с окна. За окном простиралась осень, шел дождь, падали листья. Два мокрых пятипалых кленовых листа налипли на спину Маши с улицы – а ей было хоть бы хны! Вид у нее был совсем летний, праздничный.

– Не стыдно глазеть на нее? – спросила меня подошедшая Веранда. – Ты бы лучше на Люську поглазел, девочка что надо.

Действительно, Люсенда похорошела за лето. Но для меня это значения не имело. Никого на свете не было лучше Лели.

Теперь мы с Лелей встречались часто. Иногда я заходил к ней, но чаще мы назначали свидания на Большом под часами и потом шли бродить по городу. Иногда мы даже брали билеты в «Форум», хоть кино мы не так уж и любили. Но в кинозале было тепло, уютно, и на экране все время что-нибудь да происходило. Ведь можно не очень любить кино, но все равно смотреть на экран интересно. Потом мы выходили под осенний дождь и опять бродили по улицам до ночи.

Я провожал Лелю до дверей. В квартиру поздно заходить я не решался. Даже и днем стеснялся заходить – это все из-за Лелиной тети, Любови Алексеевны. Хоть она хорошо каждый раз меня встречала и человеком, видно, была добрым, но иногда она говорила со мной каким-то таинственным тоном, и я не знал, как себя вести. При ней я чувствовал себя в чем-то виноватым, будто я что-то скрываю, а она знает, что я скрываю, но делает вид, что ничего не знает. Мне ведь известно было, что она уверена, будто у нас с Лелей «очень серьезные отношения». А никаких очень серьезных отношений у нас еще не было. Мы только каждый раз долго целовались на лестнице.

Однажды Леля зашла в наше с Костей жилье, в нашу изразцово-плиточную комнату. Она пришла в новом коричневом пальто с капюшоном, обшитым по краям узенькой полоской меха. Костя был дома, он сразу же подскочил к Леле и помог ей снять пальто. Потом повесил его в шкаф, где висело, стояло и лежало все наше имущество.

– Леля, это – Костя; Костя, это – Леля, – представил я их друг другу.

– Вам надо сделать отдельную вешалку для пальто, – сразу заявила она. – А то тут в шкафу у вас и хлеб рядом, и тарелки, и все-все-все.

– Отдельная вешалка – это нерационально, – возразил Костя. – Рационально, когда все сконцентрировано в одном месте. Меньше лишних движений.

– А по-моему, отдельная вешалка – очень даже рационально, – возразила Леля. – А нерационально разводить неряшество.

Она сказала это довольно сердитым тоном, и у меня вдруг мелькнуло опасение, что сейчас у нее случится нахлыв: сорвется, наговорит Косте чего-нибудь такого-этакого, и начнется у них перепалка. Но в это время наверху, в семействе парнокопытных – так Володька прозвал семью, живущую над нами, – завели патефон и начали долбить в пол каблуками – танцевать румбу с притопом.

– Опять пляс завели! – Костя погрозил потолку кулаком. – Чтоб им провалиться!

– Если они провалятся, то провалятся к вам сюда, – спокойно сказала Леля.

Костя внимательно посмотрел на нее, потом на потолок и захохотал. Я тоже представил себе, как в потолке образуется дыра и к нам сыплется штукатурка и с ней парнокопытные, и я тоже захохотал.

– Ну, раз такое дело, я ненадолго смоюсь, – сообщил Костя, торопливо надевая пальто и выходя из комнаты.

– Куда это он убежал? – удивленно спросила Леля. – Или это у вас всегда так, если приходят девушки?

– Девушки к нам почти никогда не приходят, такое у нас правило. Мы сами к ним ходим. А Костя побежал в угловой за плодоягодным. Ты, видно, ему понравилась.

– Не так уж и плохо у вас тут, – сказала Леля, осматривая комнату. – И даже не очень грязно. Только вот стены надо бы помыть. В следующий раз я приду с мылом и тряпками и вымою вам стены. Картинок я не трону, не бойся.

– Вот это Гришкина картинка, – объяснил я. – Здесь стояла его койка. А вот здесь стояла Володькина койка.

– Но ведь Володька-то ваш жив. А ты так говоришь, будто…

– Еще бы не жив! Еще как жив! В форме тут к нам приходил. Но, знаешь, он как-то отошел от нас. Отрезанный ломоть.

– А у тебя тут мягко! – сказала Леля, сев на мою кровать. – Я думала – куда жестче.

– Панцирная сетка, чего же еще мягче, – проговорил я, садясь рядом с ней. – Хотела бы отдохнуть на панцирной сетке?

– А что? Ну и хотела бы!.. Что ты! Нет! Нет, только не сейчас!.. Какой ты смелый у себя дома! – Она встала и, оправляя платье, не спеша пошла к окну. Каблучки ее застучали по метлахским плиткам, полупустая комната откликнулась тонким эхом. Леля стояла у окна лицом ко мне, упершись ладонями в подоконник. – Какой ты смелый у себя дома! – повторила она и тихо засмеялась. – Вот скажу твоему Косте, что ты ко мне пристаешь!

Вскоре из коридора послышались Костины шаги. Он принес не дешевое плодоягодное, а какой-то дорогой немыслимый ликер, настоянный на лепестках роз. С торжественным видом поставил он бутылку на стол. Мало того, из кармана Костя извлек коробку «Мишки на Севере».

Мы разлили ликер по простоквашным стаканам и стали пить. Он был очень густой.

– Напиток богов и сумасшедших, – сказал я Косте. – Долго ты, наверно, выбирал его.

– Совсем неплохой ликер, – примиряюще проговорила Леля, облизывая губы. – Я такого никогда еще и не пила. Такой сладкий!

– В будущем не будет ни ликеров, ни водки, ни вина, – объявил Костя. – Будет один чистый спирт. И не будет никаких бокалов, фужеров, рюмок и стопок. Желающим опьянеть алкоголь будет вводиться при помощи шприца. Это разумно и целесообразно.

– А куда будут делать уколы? – задал я провокационный вопрос.

– Туда же, куда их делают при разных прививках, – смело ответил Костя. – В руку, в плечо, в… Ничего тут нет смешного, – строго добавил он, взглянув на Лелю. – Это рационально.

– А как в ресторанах будет? – спросил я. – Вот пришли мы втроем в «Золотой якорь» на Шестой линии…

Леля опустила глаза и фыркнула. Простоквашный стакан с ликером задрожал в ее руке. Костя поглядел на Лелю, покачал головой и расхохотался.

– Ну вас всех, – сквозь смех проговорил он, – вы все излишне конкретизируете…

Наверху перестали обрабатывать пол каблуками, теперь оттуда доносилось ритмичное шарканье подошв под плавную музыку: танцевали танго «Огоньки Барселоны». Я проводил Лелю до ее квартиры. Мы долго стояли у двери, не нажимая на кнопку звонка. Губы у Лели были сладкие от ликера. От нее и в самом деле пахло розами.

– Хорошая девушка, – сказал Костя, когда я вернулся. – И красивая, и интеллигентная, и в то же время своя в доску. Но не по себе, Чухна, ты дерево рубишь! Уж слишком она намного лучше тебя. Вот увидишь – пройдет два-три года, и она в тебе разочаруется и отошьет тебя. И правильно сделает!.. А у тебя, конечно, серьезные планы?

– Очень даже серьезные… Ну чего ты ко мне пристал?

– Все равно она когда-нибудь уйдет от тебя, помяни мое слово. Уйдет и не вернется.

– Заткнись, перестань каркать! – сказал я. – Я и сам боюсь этого.

* * *

Через день в нашей комнате появилась новая мебель: вешалка. Чтобы прикрепить ее возле двери, пришлось нам расколоть два изразца и забить в стену деревянные пробки. Вешалка представляла из себя обыкновенную доску, в которую мы, под небольшим углом, забили двенадцать гвоздей. Двенадцать гвоздей на двенадцать гостей, хоть мы и не ожидали, что когда-нибудь придет к нам столько народу. Для пущей красоты доску мы покрыли красной тушью. «Леля нас, наверно, похвалит за эту вешалку, – думал я. – Ведь на днях она зайдет сюда опять, она обещала вымыть наши стены».

И действительно, через несколько дней Леля пришла. И я сам торжественно повесил ее пальто на новую вешалку. Она одобрила нашу работу. Только цвет ей не очень понравился[3].

– Завтра же перекрасьте, – сказала Леля.

– Нет, завтра не выйдет, – сказал Костя. – Завтра на воскресник идем…

В то сентябрьское утро поехали мы с Костей в порт на комсомольский воскресник. Денежная выручка от работы предназначалась в фонд Осоавиахима. Когда мы вышли из дому, дул нехолодный, резкий шквалистый ветер, с юго-запада бежали рваные облака. Когда свернули на проспект Замечательных Недоступных Девушек, там на сыроватом асфальте лежало много зеленых листьев, сорванных ветром.

– Погодка самая наводненческая, – высказался Костя. – Как бы не всплыл Петрополь, как тритон.

– Говорят, в сорок втором начнут строить дамбу против наводнений, – сказал я, придерживая кепку, чтоб ее не сдуло с головы.

– Никаких дамб Ленинграду не надо, – отрезал Костя. – Отнимать у людей чувство опасности – нерационально. Возможность наводнений порождает в людях коллективную готовность к опасным неожиданностям и повышает в них чувство собственной полноценности.

– Ну, опасностей и так хватает, – возразил я. – Этого добра на много лет запасено. Взять, например, войны… Не думал я, что немцы так быстро с Францией разделаются.

– Я тоже не думал, – признался Костя. – И никто не думал. В ту войну французы воевали что надо, а в эту – скисли… Позырим, что сегодня в «Ленинградской правде».

Мы подошли к газетному щиту. В телеграммах из-за границы сообщалось о массированном налете германской авиации на Лондон, о воздушной битве над Англией. Тем временем подошел наш трамвай, восемнадцатый номер.

Когда мы въехали на мост Лейтенанта Шмидта, стало видно, как высоко стоит вода. Гранитный спуск против Седьмой линии уже начало заливать; около него толпился народ. Пассажирская пристань как-то выросла, возвеличилась и вроде бы говорила домам на набережной: «Погодите, я еще могу вас перерасти!» Вся Нева была в глянцевито-темных ухабах, в белесых полосах пены. Ветер то стихал, то начинал дуть так, будто хотел столкнуть трамвай с моста или, по крайней мере, выдавить стекла.

Мы сошли на кольце возле порта. Здесь уже собрался чуть ли не весь техникум. Ребята были одеты как всегда, девушки – похуже, чем обычно. Наша группа явилась почти в полном составе, даже мой заклятый друг Витик Бормаковский был налицо. Он с умным видом стоял у фонарного столба, в руке – блокнот. Наверно, уже сочинял заметку в стенгазету: «В то время как бушевал шторм, студенты, невзирая на вредные поступки стихии…»

– Начальства не видно, – сказал Костя. – Элита едет – когда-то будет.

– Начальство уже здесь, – сообщил всезнающий Малютка-Второгодник. – Оно пошло на территорию порта уточнять что-то. Я слышал, что на этот раз мы будем грузить не балансы, а что-то другое.

В прошлый раз на воскреснике мы грузили балансы – очищенные от коры еловые бревнышки, которые идут на бумажные фабрики. Это было в начале июня тридцать девятого года. Стояла теплая погода, в порту тогда швартовалось много иностранных кораблей – войны на Западе еще не было. Теперь все по-другому.

Вскоре показался Жеребуд и несколько преподавателей. Мы построились в колонну по четыре в ряд. Толя Коркин – чемпион техникума по стометровке – поднял знамя. Кто-то в переднем ряду запел «Катюшу» – все подхватили, получалось неплохо. Мы шагали дружно, знамя впереди то опадало, то взметывалось на шквалистом ветру.

Когда вошли в ворота порта, нас разбили на три бригады. Нашу бригаду нарядчик повел куда-то далеко, мимо высоких пирсов и мостовых кранов, мимо больших пакгаузов и штабелей ящиков и тюков. Он привел нас к четырехугольному ковшу, где стояло несколько кораблей и деревянная баржа, груженная кирпичом. В соседстве с пароходами она казалась странной, широкой и плоской, как камбала. Корабли покачивались, подрагивали – она же стояла, почти не шевелясь, будто смущаясь их присутствия. Борт ее из-за высокого уровня воды был почти на одном уровне с причалом, и четыре сходни лежали над водой ровно, без наклона. Руководитель роздал нам брезентовые рукавицы и затем объяснил, что эта баржа гружена кирпичом с завода под Невской Дубровкой, кирпич предназначается для внутреннего строительства порта и нам надо его сгружать.

Вначале катить тачки с кирпичом было тяжеловато, но через несколько рейсов я вошел в ритм. Уже не сбиваясь и – главное – совсем не боясь сбиться и опрокинуть груз, вел я колесико по железной полосе, положенной на сходню. Не боялся я и за себя – что вдруг грохнусь вниз, в пространство между баржей и причальной стенкой. Я давно заметил: чем тяжелее ноша, тем больше думаешь о ноше и меньше обо всем остальном – в том числе о самом себе. Однажды на «Трудящемся» мне пришлось таскать кирпичи на крышу горнового корпуса – там шел ремонт трубы. С «козой» за плечами взбирался я вверх по наружной железной лестнице. В широкие просветы между прутьями ступенек виднелась брусчатка двора, коричневые ребра бракованных бушингов – больших фарфоровых изоляторов для масляных выключателей; загремишь вниз – мало не будет. Однако, выбравшись на скользкую от изморози крышу, таща на спине кирпичи, я почти не боялся высоты – а вообще-то, я ее боюсь, – я боялся только уронить свой груз. Но когда я добирался до гребня крыши, где работали печники, и разгружал «козу», страх высоты давал себя знать, и спускаться налегке было страшнее, чем подниматься с грузом.

…Мы катали тачки в быстром темпе, а на берегу девушки укладывали кирпичи в широкие штабеля, и постепенно эти штабеля росли, соединялись, превращаясь в одну широкую стену. Приятно было с разгруженной тачкой, отдыхая на ходу, возвращаться на баржу. Но когда я совсем вошел в темп, меня сменил Костя, а я стал накладчиком. А потом меня поставили на конвейер – на сходню, где кирпич передавали из рук в руки.

Между тем ветер, словно поняв, что нам, в общем-то, начхать на его действия, стал утихать. Из канала еще шла зыбь, и волны тяжело, как жабы, плюхались о борта, но по всему чувствовалось, что на этот раз наводнения не будет. Баржа, постепенно освобождаясь от груза, словно выросла из воды, и сходни теперь лежали под углом, так что тачки с кирпичами катить стало легче – по наклонной плоскости.

Во время перерыва Малютка-Второгодник заявил, что мы уже выгрузили кирпича на целый пятиэтажный дом, а денег заработали на целый самолет-истребитель.

– Там, где ты пытаешься мыслить самостоятельно, а не довольствуешься готовыми схемами, – там ты слабец, – подкусил его Костя. – Кирпича мы пока выгрузили максимум на двухэтажный домишко, а денег заработали максимум на пропеллер. Но это не так уж мало.