Вадим Сергеевич Шефнер, поэт, потомственный петербуржец, родился в Петрограде за два года до революционного 1917-го и скончался спустя десятилетие после краха советской власти. XX век, со всеми своими иллюзиями и трагедиями, – его родной век. И решающее для России испытание в этом веке – Великая Отечественная война – в жизни Шефнера было ключевым. Его дневники еще одно тому подтверждение.

Довоенные записи Шефнер сжег в 1952 году: «Боялся, что посадят, сделают обыск, – а там упоминались фамилии. Мог навредить». Так он объяснял свой поступок позже в «мемориях», заметках к автобиографической книге «Бархатный путь» (1999). Объяснение характерное, понятное, но сожженных дневников безусловно жаль, их не вернешь. Те же дневники, что сохранились, – за шестьдесят без малого лет, – открываются 1942 годом.

Тоненькая записная книжка карманного формата, в клеточку, с алфавитом. В ней варианты стихотворных строк. Кое-какие адреса. Памятка о неотложных делах и поручениях. А если перевернуть книжку, начиная с последней странички убористым, четким почерком заносятся записи. Аккуратные, совсем краткие или более-менее пространные. У каждой дата, частенько указывается и время: ночь, утро, час. Записи – не сплошь ежедневные, но последовательные – пронумерованы.

Подобных разнокалиберных книжек и тетрадок, где записи исчисляются сотнями, у Шефнера за войну было несколько. Его дневник, обращенный исключительно к самому себе, – результат жесткого самонадзора. Шефнер попал в армию совсем молодым, блокада и фронт подвергли беспощадной проверке его еще не окрепший характер, сформировали личность. Он неоднократно повторял, что стал в те годы «другим человеком». Эту драматическую эволюцию дневник и фиксирует – скупо, пунктирно. Ничуть не заботясь о способе изложения, Шефнер непроизвольно набрасывал в нем свой автопортрет – без какой бы то ни было позы и рисовки. Оттого дневник драгоценен прежде всего как человеческий документ – свидетельство душевной чистоты и стойкости.

Личный поединок с войной Шефнер выиграл. Но какой ценой?