Есть скука вокзалов, она неоднократно описана; с этими описаниями можно соглашаться, можно и не соглашаться. Но нет скуки пристаней, где перед глазами всегда река; она не дает скучать, она живет, меняется: в бурю она качает пристань, приобщая ее к своей тревоге; в тихие летние ночи звезды, как золотые поплавки, стоят на маслянисто-черной воде; в ясные погожие вечера скользят мимо пристани легкие лодки влюбленных и откуда-то слышна песня, а от воды тянет радостной свежестью и в серебряно-чистом тумане проходят белые пароходы, – издалека видны их топовые огни.

Но всего оживленнее, всего щедрее река днем. Набивая сверкающей рыбой невода рыбачьих артелей, не забывает она и мальчишек-удильщиков, что стоят возле пристани, – нет-нет, да и уделит им от щедрот своих то щуренка, то плотицу, а то, шутки ради, нацепит на крючок комок водорослей или старый сапог – и долго потом соседи смеются над незадачливым рыболовом.

На реке можно радоваться или грустить, смеяться или плакать, но скучать на реке нельзя. Одни пароходы чего сто́ят! Поезд подходит к станции всегда одинаково (даже если он и запаздывает), но самый маленький пароходик причаливает к своей пристани каждый раз по-новому. Его приход – всегда событие. И когда отваливает пароход от пристани, он каждый раз плывет новым путем: там нанесло мель, там водную его дорогу перегородили гонки (плоты из бревен), и их надо обогнуть – всегда на реке случается что-нибудь новое.

Итак, я сидел на пристани в незнакомом мне городке и ждал парохода. Шел предрассветный час летней ночи.

Я смотрел на реку, а рядом со мной сидел человек с туго набитым, похожим на подушку портфелем.

– А ведь хороша река! – не то утвердительно, не то вопрошающе промолвил он вдруг и повернулся ко мне.

– Очень хороша, – ответил я.

– Это еще что, ночью все кошки серы. Вот когда рассветет – тут она во всем блеске откроется. Вы, наверно, впервые здесь?

– Впервые.

– Ну а я здешних мест уроженец, и то на реку нашу налюбоваться не могу. Вы не на низ едете? – перебил он себя.

Я ответил, что не на низ, мне нужно в Уварово.

– Это совсем рядом, полтора часа езды, – проговорил мой словоохотливый сосед. – А я вот далеко еду, в командировку, большого парохода жду, «Академика Карпинского».

– Большому кораблю большое и плаванье, – сказал я ему. – А я маленького жду парохода, какого-то «Николая Митюшина».

– Зачем же «какого-то», – с некоторой даже обидой в голосе возразил мне собеседник, – это вполне определенный человек, Николай Артемьич Митюшин – в его честь и пароход назван. Здесь кругом его все знают, а в особенности на Кошинской судоверфи. Я на этой верфи много лет работал, могу вам рассказать про Николая Артемьича, если хотите. Конечно, тонкостей ремесла передать я вам не могу, потому что специальность моя совсем другая – я бухгалтер, – но общий смысл вам будет ясен.

И он начал свой рассказ:

– Меня с год как в пароходство перевели, а до этого я на судоверфи сперва старшим, потом главным бухгалтером работал. Наш судозавод основан давно, чуть ли не при Петре Первом, но сам по себе он небольшой: до Сормова, скажем, или до какого-нибудь другого гиганта ему далеко. Кораблей больших на нем не строят. Его суда не взрезают, как говорится, соленую воду морей и океанов, но на своем пресноводном пути они делают нужное дело. Они скромно, честно ходят по русским рекам от пристани до пристани, и если подсчитать, сколько пройдет за навигацию иной речной пароход, то выйдет, что наплавал он не меньше какого-нибудь трансатлантического лайнера. Только все это спокойно, без шумихи, и никто из этого сенсации не делает.

Но мы не только строим. Нам приходится и разбирать на лом старые, отслужившие свой век суда. Конечно, работа эта не ахти какая, квалификации высокой не требует. Известно, ломать всегда легче, чем строить. Ставят на это дело неквалифицированных рабочих, а иногда ребят из ремесленного училища, самых еще ненапрактикованных, но, разумеется, под начальством опытных мастеров. В этом для ремесленников польза есть: пока парень молодой разбирает судно, он всю его анатомию изучит. Потом и строить легче, обо всем понятие будет иметь.

И как раз в прошлом году на верфь нашу много ремесленников-выпускников прибыло. Их на разборку часто направляли. Сейчас-то они уж и посерьезнее работу освоили, строят вовсю.

– Ну а кто же этот Николай Митюшин? – перебил я рассказчика.

– А Николай Артемьич к тому времени уже табельщиком в проходной работал (да и сейчас работает, его все знают). Надо сказать – строгий человек. Бывало, опоздаешь на минутку – жди неприятностей, даром не пройдет. Однако все поголовно его на верфи уважали.

Он табельщиком только последние годы стал, а до этого работал мастером, такелажник был известный и вообще на судостроении собаку съел. Уже он и на пенсии был, а все строил. Ну а после войны годы свое взяли, тяжела работа стала. Тяжела-то тяжела, а с завода уходить не хочет – привык. Вот и попросился в проходную, чтобы все-таки при деле быть. А в проходной, как говорят, работа не пыльная, тепло и не дует. Поставили его туда. Но не в этой, конечно, несложной деятельности его главная ценность была, а в опыте его; был он самым старым работником на верфи и всю ее историю знал – и как какое судно построено, и когда. Часто за советом бегали к нему, – и не только молодые рабочие, а и пожилые, опытные. Инженеры тоже с ним советовались.

Да и сам старик любил по заводу бродить. Как пройдут, бывало, все через проходную, он табель сдает – и в обход, обходит владенья свои. Все цеха навестит, на суда зайдет. Там постоит, пожует губами – и молча пройдет, там поворчит – и совет даст, а там и похвалит. И где поворчит он – работа лучше пойдет, потому что обидно хуже других быть, и где похвалит – там еще лучше дело спорится, потому что похвала такого человека силу придает. Очень его уважали все.

Конечно, уваженье уваженьем, а иногда молодежь и подшутить любила над ним – без злобы, разумеется. Идут, бывало, ремесленники с работы через проходную – ну, кто-нибудь и скажет старику: «Дедушка, сегодня бокс в клубе – на тебя билетик взять? Или ты, дедушка, футбол больше любишь?»

А всем известно было, что Николай Артемьич хоть человек и хороший, но никакого спорта не любил, пустым делом считал.

Как он про бокс или про футбол услышит, так нахохлится весь, бородкой затрясет да к ребятам: «Мне эти шуры-муры-физкультуры ваши не нужны. Я без физкультур в ваши годы десятипудовые балясины таскал – подмоги не просил. Ну-ка вы попробуйте!»

А в особенности любил старичка подразнить Васька Чикельдеев, молодой парнишка из ремесленников. Это живой, способный был паренек, но на верфи он без году неделю работал и Николая Артемьича нашего ценить еще не научился. Старик, мол, и старик. Бывало, вешает номерок – и к Николаю Артемьичу: «Дедушка, это не вы вчера в заплыве на пятьсот метров участвовали?» Тот только плюнет и промолчит. А то раз иду я через проходную. Вижу – старик из будки вышел и к канаве, осторожно так, будто мышь за хвост, двумя пальцами книжонку какую-то несет. Бросил в канаву – и назад в будку. Это, оказывается, тот же самый Васька Чикельдеев ему незаметно в карман спортивную брошюрку подсунул – «Что надо знать юному велосипедисту».

Я и сказал тогда: «Это, Николай Артемьич, опять Васькины шутки». А старик мне в ответ: «Не иначе как его рук дело. То-то этот белобрысый тут вертелся утром: «Посмотри, говорит, дедушка, какое облако, на лошадь похожее, по небу плывет». А сам, верно, в это время и подсунул в карман». – «Надо бы приструнить паренька-то, мастеру сказать или начальнику цеха», – я Николаю Артемьичу говорю. А Николай Артемьич, простая душа, мне в ответ: «Не надо стращать его, не со зла он это. Просто у него натура такая неуемная. Погоди, образумится!»

Рассказчик закурил папиросу и продолжал:

– То весной произошло. Как спала вода после паводка, пригнали нам на верфь несколько старых посудин, и между ними небольшой пароходик колесный. Был он на вид не очень развалившийся, но такой ржавый, что названия на кожухе колес нельзя разобрать было.

С него и начали.

В числе прочих поручили внутреннюю разборку парохода, на плаву еще, группе ремесленников под командованием мастера. Нужно было до того, как судно на берег поднять, прежде из корпуса все выбрать: переборки кают, машину, деревянные части разные. Тут некоторые ребята заартачились, в особенности небезызвестный Васька Чикельдеев:

– Не хотим на этом деле свою квалификацию терять, это для чернорабочих работа. Мы строить хотим, а не ломать.

Но мастер Савельев уже знал, как с ними обходиться. Он им: «Вы эту посудину разберете, а металл от нее в переплавку пойдет, а из него уже новые суда строить будут – вот и выходит, что вы вроде не ломаете, а строите».

Ловко им доказал.

Спустились ребята внутрь парохода, взялись за работу – только пыль столбом. А когда стали ремесленники доски отдирать, которыми борта изнутри обшиты, вдруг Васька Чикельдеев кричит: «Ребята, я здесь доски отломал, а под ними, глядите, надпись на железе!»

Ребята сбежались, смотрят. Действительно, на железе борта суриком написано: «Плыви, мой параходъ» (так с ошибкой и с твердым знаком и написано, я сам эту надпись видел потом). И подпись «К. Митюшин». А буквы детские, малограмотные, вкривь и вкось идут и ржавчиной заплыли – однако разобрать можно.

Ребята смотрят и дивятся – какую старину откопали. Ведь это, говорят меж собой, наверно, с самой постройки судна кто-то написал – не иначе. Вдруг один из ребят, Шурик Орехов, догадался: «Да ведь это дедушки Николая Артемьича подпись! Его же фамилия – Митюшин!» А там среди ремесленников был один Колька, Сергеев, кажется, по фамилии. Тот и скажи: «Никакой уважающий себя Николай так не подпишется. Почему тут „К“, а не „Н“? Это Константин какой-нибудь писал. Однофамилец Николая Артемьича». – «Или Кирилл», – кто-то добавил. «Или Клим», – вставил третий.

А тут вмешался у них в разговор еще один паренек – Терехов. Он любитель поспать был, и за это прозвали его ребята «чемпионом затяжного сна». Ну так вот этот чемпион сна и говорит вдруг: «А по-моему, это все-таки Николай Артемьич писал. И вот почему. На днях иду я через проходную и вижу – дедушка в окошко на реку смотрит. А по реке в это время посудину эту буксировали к верфи. И вид у дедушки такой грустный был, хуже быть не может. Смотрит и молчит. Даже не заметил, что я на две минуты опоздал».

Опять начали ребята спорить, чья это может быть надпись.

Вдруг Васька Чикельдеев говорит:

– А чего проще, товарищи, – после смены спросим самого дедушку Николая Артемьича – уж он-то знает, он или не он это писал. Только я спрашивать не буду, пусть из вас кто-нибудь спросит.

Самому-то ему совестно, видно, было к старику обращаться, после того как подшучивал над ним.

Но дедушка наш долго ждать себя не заставил. Как раз к обеденному перерыву подошел.

Тут все ребята облепили его – и давай расспрашивать, он ли это написал. А Николай Артемьич посмотрел на надпись, пожевал губами, головой покачал и ответил: «Да, юноши, это я писал, был такой грех». – «А почему вы так подписались, почему „К“, а не „Н“ Митюшин?» – первым делом ему вопрос задали. «А потому я так подписался, – тот ответил, – что было мне тогда меньше лет, чем самому молодому из вас, и был я малограмотным, в школах не обучался. Да и звали меня все Колька да Колька, был я седьмой спицей в колеснице; Николаем меня никто не называл, и я себя не Николаем, а Колькой считал. Так и расписался».

И рассказал он вкратце, как это случилось.

На завод пришел он работать, когда исполнилось ему, Николаю Артемьичу, десять лет. Было это очень давно, чуть не при царе горохе, а точнее – при царе Александре III. Судозавод, конечно, был не такой, как сейчас, – куда меньше. Работать же приходилось по двенадцать часов в сутки, хоть и мал был. Сперва на лесоскладе доски носил, потом у мастеров на побегушках был – так года четыре прошло. А ему все на постройке судна хотелось поработать: с детства любил пароходы, на реке вырос.

Наконец, на пятом году, доверие ему оказали: пустили на строящийся пароход по внутренней отделке рабочим помогать. И вот пилит он ножовкой доски, гвозди подает, а сам доволен, ног под собой не чует. Наконец-то и он судно строит!

А палуба еще не настлана, небо над головой голубое, солнышко светит… И такая радость его взяла от всего этого вместе – и от того, что он пароход строит, и от неба, и от солнца, – что и слов нет. А как все на перекурку сели, взял он у маляра одного ведерочко с краской да пальцем и написал эти слова на железе и подписался. Сам, говорит, не знает, зачем это сделал.

Ну и попало ему! Тут, как назло, конторщик заявился. Прочел он эту надпись, да за вихры парня: «Сурик хозяйский тратишь зря, сукин сын, да еще на такие слова! Что это значит: „мой пароход“? Не твой это пароход, а господина Семейкина, первой гильдии купца!» Трясет он паренька за вихры да приговаривает: «Может, твоим именем пароход назвать прикажешь? Может, золотыми буквами фамилию твою на нем вывести велишь? У, такой-сякой немазаный!»

После этого час добрый у бедняги виски горели. И уж вся радость прошла тут – понял: работа не праздник. Не на себя ведь тогда работали.

И вот настал день, когда пароход был готов к плаванью. Опробовали его на ходу, молебен отслужили, святой водой покропили всюду, даже машинного отделения не забыли, и нарекли его «Далила» – это по Библии, значит. Там, на низу, пароход «Самсон» был у компании пароходной, что с купцом Семейкиным конкурировала, так Семейкин свою посудину в пику «Далилой» назвал: Далила-то, по Библии, перехитрила Самсона, остригла его, как барашка, и всю силу отняла.

Отплыл пароход, помахал ему Николай Митюшин рукой вослед – плыви, пароход.

Потекли у Николая Артемьича дни трудовые, стал он специальность приобретать понемногу. И ко многим судам он свои золотые руки приложил с тех пор. Был человек он способный, вдумчивый и только нравом невеселый – да и веселиться-то не с чего было ему. Но тот первый свой пароход он не забывал. Как придет на ремонт судно какое с низу, он у матросов спрашивает, как там «Далила» ходит, все ли в порядке.

А те в ответ: «Ничего, крепкий пароход, бегает „Данило“». – Это его в народе так переименовали.

Во время Гражданской войны ранен был осколком Николай Артемьич и из виду пароход свой потерял. А потом узнал: пароход тоже ранен был, он во флотилию входил, в боях с белыми участвовал.

Потом видел он судно это уже в 1930 году – мимо судоверфи прошел, прогудел. И перед войной видел его раз, когда в дом отдыха ездил. Но был пароход уже номерным – зачем, мол, такой старой посудине имя, и под номером хорош. А под конец вздохнул дедушка и говорит: «Вот он и помирать к нам пришел, мой пароход; видно, и мне скоро на слом пора, зажился». Пожевал он губами, покачал головой грустно так и ушел к себе в проходную.

А ребята и до этого, конечно, уважали старика, но через старших, а тут сами поняли, что за человек, и уже от себя уважать стали. И вот работают они в трюме, а сами меж собою переговариваются, толкуют, что бы такое Николаю Артемьичу сделать, чтобы он повеселел, воспрянул духом.

Один предлагает: «Вырежем этот кусок с надписью и дедушке на память подарим». Другой говорит: «От этого ему лучше не станет. А давайте лучше сговоримся физкультурой его не дразнить. А кто будет дразнить, вот, например, Васька Чикельдеев, – тому бою дадим».

Тут и Васька свой авторитетный голос подал. «Дразнить, – сказал, – больше не буду. Но не в этом главное дело, а в том, что дедушка с этим пароходом жизнь свою связал, и теперь он оттого так скис, что судно это мы ломаем. Это, конечно, на него предрассудки влияют, но, видно, крепко он потрясен. Конечно, помереть он не помрет, а захворать может вполне, потому что у него года большие. И мы, молодежь, должны тут сказать свое слово, вернее – дело сделать. Мы, говорит, должны вышибить у него из-под ног главную причину уныния и все наоборот перевернуть. Пароход на слом нам привели, а мы его отремонтируем капитально и опять на реку пустим. И государству польза, и старику радость, и нашей верфи слава».

Все ребята прямо ахнули: «Как же так?» – говорят.

«А вот так – по два часа каждый день сверх смены отрабатывать будем. А корпус у судна, сразу видно, еще прочный».

Тут чемпион затяжного сна и говорит: «Не справиться нам с этим делом, ребята». А ему – возражения сразу: «Ясно, одним не справиться, да нам все комсомольцы верфи помогут. И все опытные рабочие помогут ради Николая Артемьича».

На другой день комсомольское собрание было созвано. А комсомольцев у нас много – верфь старинная, а народ молодой. На то собрание и парторга, и директора пригласили, и из инженеров кое-кого. Ну и меня, грешного, – бухгалтер ведь не последнее лицо на заводе. Кое в чем у меня должность поважнее директорской была – с деньгами не шутите.

Ну, тут много споров было. Директор колебался – дело, говорит, хорошее, но надо еще техническую экспертизу провести, можно ли судно отремонтировать. Это, конечно, резонный совет был.

На другой день специалисты пароход осмотрели, выстукали. Можно, решили, ремонтировать. Корпус еще ничего себе, крепкий. Многое сменить придется, но, в общем, смысл есть.

Через несколько дней на общем собрании верфи этот вопрос стоял. Тут наш парторг Коршунов Яков Сергеевич выступил. Сказал он вот что: инициативу комсомольцев надо одобрить и надо им помочь – одним им не справиться. А дело они затеяли хорошее, и вопрос тут не только в Николае Артемьиче, а и в том, что на соседней верфи уже взялись за такое же дело – тоже старое судно в подарок государству восстанавливают. Поэтому нам от них нельзя отставать. А когда восстановим мы этот пароход, то назовем его в честь самого старого и почетного нашего рабочего – «Николай Митюшин».

Тут все захлопали – и старые и молодые. Стали высказываться старые мастера и инженеры – все обещали помочь в этом деле.

Скоро и работа закипела. Молодежь вовсю старалась, да и старики не отставали. А уж Васька Чикельдеев – тот больше всех старался, даже в отпуск не пошел.

Однако и трудности сразу же возникли. Как быть с машиной, например, как с материальными фондами вопрос утрясти? Скоро сказка сказывается…

Тут, прервав рассказчика, прозвучал резкий, требовательный гудок. Из-за поворота реки, из белого утреннего тумана как-то совсем внезапно выплыл белый колесный пароходик. Деловито стуча лопастями, он приближался к пристани. Очертанья его были старомодны, шел он не очень-то быстро, но выглядел добротно, надежно.

– Вот он, собственной персоной заявился, – молвил мой сосед и, взмахнув рукой, добавил: – Как у Маяковского, знаете: «В порт разворачивался и входил…»

На пристани послышались голоса, движение. За парапет вышел пристанской матрос и встал у кнехта – принимать легость.

Я встал и взял чемодан.

– …А в день спуска парохода митинг был, – торопливо досказал свою историю мой сосед, – и тут же лучший маляр имя и фамилию дедушки нашего вывел – на колесном кожухе. Прослезился тогда Николай Артемьич и сквозь слезы говорит: «Пароходу моему новую жизнь дали и мне тоже. Я теперь меньше ста лет не проживу, беру на себя такое обязательство». А Ваську того Чикельдеева обнял и поцеловал.

Пароходик приблизился к пристани, и над колесами в широком полукружье уже отчетливо можно было прочесть его название: «Николай Митюшин».

Через несколько минут ехал я вверх по реке. Я стоял у самого колеса. Мерно били лопасти по сонной утренней воде, глухо и мерно стучало доброе старое сердце парохода. Из створчатого люка тянуло сухим машинным теплом, запахом масла.

Навстречу пароходу по светлеющей реке, как яхты под зелеными парусами, плыли острова.