– Что-то с нашим Николаем делается, – сказал однажды Петр Степанович жене.

– Что делается? – испуганно спросила Елена Семеновна. – Коля здоров.

– Здоров-то здоров… Но какой-то уж очень спокойный он, сдержанный. Не по летам.

– Ну, это уж характер такой.

– А ты не обижаешь его, Лена? – задумчиво, точно высказывая давнюю свою мысль, спросил Петр Степанович.

– Как тебе, Петр, не стыдно! Я его никогда не наказываю. – И, помолчав, добавила: – Да и не за что! Он себя ведет лучше, чем другие дети. Вот Вася из тридцатой квартиры вчера стекло в дворницкой разбил…

– Кто их не бил… Я, знаешь, тоже в детстве несколько стекол разбил – мячом. Помню, однажды мать сгоряча меня выпорола. Потом сама и утешала, даже паровоз купила.

– Это неверный способ воспитания – сперва наказывать, а потом спохватываться и утешать.

– Да, неверный способ. Но это она от чистого сердца. Ведь мать-то моя была простая, необразованная женщина. Она еще тогда, помню, на ликбезе училась. А паровозик этот ей, наверно, рабочего дня стоил, мы жили бедновато. Очень уж сдержанный мальчик растет, – задумчиво повторил Петр Степанович и после паузы добавил: – Знаешь, мне хочется, чтоб он хоть раз стекло разбил.

– Ты сегодня невозможен, Петр. Признайся, опять на работе неприятности? Наверно, все этот Лесновский, да? Как твой проект?

– На работе-то все хорошо. И цех холодной ковки будет. От других не отстанем.

– Ну, я очень рада. Только тогда уж совсем непонятно, почему ты не в духе.

– Видишь ли, Лена, для металла холодная ковка – это хорошо, это рентабельно, экономично и так далее. А вот человека хорошего холодной ковкой не выкуешь.

На том разговор и кончился.

Наедине Елена Семеновна задумалась над словами мужа. Правда, внимания они уделяют сыну маловато, муж весь день на работе, она помогает ему чем может: делает выписки из технических журналов, да и по дому мало ли дела. А мальчик все с Аннушкой. Аннушка – хорошая, честная домработница, но стара, отстала, ему с ней скучно. Ну, скоро лето, на даче сыну будет веселей.

Дача была в Поташине; рядом сосновый бор, озеро. Елена Семеновна часто на день, на два уезжала в город помогать мужу. Но в такие дни в девять часов вечера – так было условлено – Аннушка приходила на сельскую почту и звонила по телефону в город.

– Здоров Коля? – спрашивала Елена Семеновна.

– Здоров, – отвечала Аннушка.

– Не позволяй ему много купаться. А я послезавтра приеду. Скажи Коле, чтоб не скучал.

– Он и не скучает, – отвечала Аннушка, – все клумбу в саду копает.

– Ну, вот и хорошо. До свидания, Аннушка, – говорила Елена Семеновна и вешала трубку.

Однажды Петр Степанович приехал под выходной на дачу и сразу заметил большую клумбу в садике возле дома. Цветы уже распустились; на красно-лиловом фоне выделялись три корявые оранжевые буквы Н П А.

– Молодец, славно потрудился, – сказал он сыну. – А что сии иероглифы означают?

– Как, папа, это же мои буквы – Николай Петрович Асташенко.

– Действительно, Николай Петрович, – усмехнулся отец. Потом помрачнел и спросил: – А тебе не пришло в голову, что маме было бы приятно, если бы ты вывел ее инициалы? Или мои?

– Хорошо, я вскопаю еще одну клумбу, если хочешь, – спокойно и покорно ответил Коля.

– Да теперь уж поздно, лето к концу идет, цветы и не взойдут, пожалуй, – сдержанно молвил отец и подумал про себя: «Обязательно надо поговорить с Леной – странный мальчик растет».

Но разговор почему-то не состоялся, а на другой день Петр Степанович вернулся в город, а потом уехал в командировку. Поехала с ним и Елена Семеновна.

Коле было скучно. Зато недалеко от их дачи стояла большая дача зимнего типа, там жили детдомовцы – ребята, родители которых погибли во время Отечественной войны. Ребята были загорелые, здоровые и в общем веселые; многие из них потеряли родных, когда были совсем маленькими и не помнили их. С этими-то ребятами постепенно сдружился Коля. Он играл с ними, ходил в лес, на озеро. Аннушка не препятствовала: дети хорошие, плохому не научат. И в озере Коля не утонет, воспитатели за всеми смотрят.

Однажды Коля с Леней Калязиным, отплыв немного в сторону от купающихся, вылезли из воды у ивы и в мокрых трусах сели на теплую, широкую ветвь, свисающую над землей. Мимо шла пожилая женщина; увидев ребят, она вздохнула и подошла к ним.

– Сиротки вы мои, ишь, как птенчики сидят, – ласково сказала она и, погладив ребят по мокрым головам, полезла в корзинку и сунула в руку каждому по ватрушке. – Кушайте, ребятки. Домашние-то вкуснее.

– Тетенька-то подумала, что и ты воспитанник, – сказал Ленька, доедая ватрушку.

– Ну и что ж, – удовлетворенно ответил Коля, – что я, хуже тебя, что ли!

Но население детдома редело. Ребят усыновляли. Приезжали незнакомые люди; точно родного, но потерянного и вновь найденного сына, по каким-то необъяснимым приметам выбирали они «своего», милого их сердцу ребенка. Это отнюдь не всегда был хорошенький или лучший по поведению ребенок. Уехал с новыми родителями, пришедшимися ему по душе, и драчливый, шумливый Ленька. Тогда, однажды под вечер, Коля проник в детдом и улегся на пустующую Ленькину койку, сказав ребятам, что он будет теперь детдомовцем. Ребята не выдали, но воспитатель быстро обнаружил лжевоспитанника и, подивившись на причуду, строго велел ему идти домой.

Аннушка еще не успела хватиться его, но в этот вечер, как назло, приехала Елена Семеновна.

– Где ты пропадал, Коля? – спросила она.

– Известно где, – ответила за него Аннушка, – с детдомовцами. Одному-то скучно.

– Ты должен перестать ходить туда, Коля, – ласково сказала Елена Семеновна. – Я знаю, дети там хорошие, но не забывай, что у тебя есть родители, которые о тебе заботятся. Могут подумать, что мы тебя держим в черном теле. Имя твоего отца многим известно; нехорошо, если о нас пойдут толки.

– А ты надолго, мама? – спросил Коля.

– К сожалению, нет, мой мальчик. Завтра я снова еду в город. Ты ведь знаешь, как папа загружен работой, а без меня он как без рук. Ну, что тебе привезти?

Быть может, Елена Семеновна несколько преувеличивала значение своей помощи мужу, но она искренне любила его. Она окружала его заботой, оказывала тысячи мелких услуг, потакала маленьким слабостям; все это требовало времени. Возможно, примешивался тут и подспудный расчет: годы ее идут, а там, на работе у мужа, много молодых женщин, девушек. Взять хотя бы чертежниц…

Когда-то Коля любил отца, но со временем возник в нем одинаковый холодок и к отцу и к матери. А тогда, в раннем детстве, он часто пробирался в отцовский кабинет. Это была небольшая комната, уставленная шкафами с техническими книгами; на одном из шкафов стояло чучело белки, неизвестно зачем и как попавшее туда.

Петр Степанович сидел здесь по вечерам за письменным столом, заваленным ватманами и синьками, тут же лежали раскрытые справочники с непонятными значками и цифрами. Рядом стояла чертежная доска на тоненьких скрещенных ножках.

– Пришел, пожаловал, – улыбаясь, говорил отец. – Сиди, но, чур, не мешать!

Коля садился на стул возле шкафа с белкой и смотрел на отца. Тот делал какие-то расчеты на полях чертежей; иногда брал логарифмическую линейку и, тихонько посвистывая, осторожно вел визир по ее желтовато-белой и блестящей, как клавиша рояля, поверхности. В ведении отца было много прекрасных вещей: гигантской буквой «Т» висела на стене рейсшина, рядом с ней, тоже похожие на буквы, но на буквы прописные и потому непонятные, висели лекала; на столе в синей бархатной коробке готовальни покоились сверкающие никелем предметы; отдельно, из широкой стеклянной баночки, торчали, словно перья жар-птицы, блестящие рейсфедеры. Порой отец откладывал карандаш и, щелкая пальцами – такая уж у него была привычка, – произносил загадочные фразы, словно отвечая невидимому собеседнику:

– Выдержат опоры, выдержат! Вы, синьор, даже лишний запас прочности дали, – можно двутавр семнадцать!

И опять склонялся над чертежом.

Коле нравилось здесь. Он сидел тихо, не шевелясь, но скучно ему не было.

– Выдержат, синьор, учтите, практически нагрузка меньше: бункера доверху не загружаются, – заканчивал спор с невидимкой Петр Степанович и, откинувшись на спинку стула, обращался к сыну: – Что это ты, братец, как сычонок сидишь! Хочешь порисовать?

Он давал лист бумаги, карандаш. Коля брал себе на колени толстый и широкий «Атлас гражданских инженерных сооружений», клал на него бумагу и спрашивал:

– Что тебе, папа, нарисовать?

– Ну, изобрази хотя бы человечка.

– Я тебя, папа, нарисую.

– Можно и меня.

Чертежным карандашом, острым и твердым, как игла, высунув от усердия язык, Коля старательно и долго водил по бумаге, потом обращался к отцу:

– Готово, пап!

Петр Степанович внимательно рассматривал рисунок.

– Очень хорошо! Только у меня, к сожалению, две руки. Третью сотри. И добавь мне второе ухо.

Затем он вставал и, посадив мальчика на плечи, ходил с ним по комнате; подходил к шкафу с чучелом, и Коля, дотянувшись до белки, гладил ее.

Иногда в эти минуты входила Елена Семеновна. Она ставила на стол стакан чаю и блюдечко с сухариками. Потом неодобрительно говорила:

– Опять ты, Коля, отвлекаешь отца!

– Да нет, ничего, это мы косточки разминаем, – улыбаясь, отвечал Петр Степанович и бережно опускал сына на пол.

– Пей чай, Петр, – произносила Елена Семеновна, – ведь ты умрешь с голоду, если я о тебе не позабочусь. – Потом, взглянув на чертеж, добавляла с кажущимся знанием дела: – Какие сложные перекрытия у флотационного цеха!

Она садилась в креслице возле стола и начинала очинять карандаши.

– Вечно они у тебя ломаются, Петр. А на днях, хочешь не хочешь, устрою у тебя генеральную уборку. Смотри, какой беспорядок!

– Это кажущийся беспорядок, – отшучивался Петр Степанович, – знаешь, как на стройплощадке. Профану кажется черт-те знает что за развал, а на самом деле – все необходимое и в необходимом порядке.

– Ну, каждая стройплощадка со временем превращается в здание, а твой кабинет…

– А у меня – вечная стройплощадка, – с улыбкой отвечал Петр Степанович. – Такая уж моя планида.

– Ты еще здесь, Коля? – удивленно спрашивала Елена Семеновна. – Что интересного нашел ты здесь? Разве мало у тебя игрушек? Ты не должен мешать отцу.

Постепенно Коля перестал ходить в отцовский кабинет.

Он рос послушным, сдержанным мальчиком. Учился хорошо и легко переходил из класса в класс. Елена Семеновна посещала родительские собрания и возвращалась с них довольная.

– Замечаний Коле нет, – рассказывала она мужу. – Леня Лепехин – неряшлив; Вася Терентьев опять дрался; Женя Пронский отлынивает от физкультуры; Коля Ершов написал в письменной работе нелепую фразу: «При нашествии Батыя была война, чума и другие мероприятия». А о нашем Коле – ничего плохого. Надо будет ему к весне велосипед. Аннушка говорит, что он давно об этом мечтает.

И велосипед покупали.

Одно лето провели на юге, на берегу моря. Здесь, как назло, Коля заболел, – инфекцию он привез в себе, очевидно, с севера. Все трое – и отец, и мать, и Аннушка – попеременно дежурили у постели. Когда больной пробуждался, перед тем как снова впасть в забытье, он видел в сумраке зашторенной комнаты знакомые ласковые и серьезные лица, и ему на минутку становилось легче. Но вот опасность миновала, и Петр Степанович улетел на север; он и так просрочил отпуск.

Когда Елена Семеновна провожала мужа на аэродром, он сказал ей:

– А знаешь, Николай наш помягче стал после болезни, поласковее. Ты уж, Лена, побольше на него внимания обращай.

– Ах, Петя, разве я о нем не забочусь! Ты ведь видел здешних детей, ни у одного такого стильного морского костюма нет, как у нашего. Или вот…

– Не в костюмах сила, – перебил ее муж, – ты душевнее с ним будь, ласковее.

Петр Степанович задумался, хотел сказать еще что-то, но уже готов был к отлету самолет, пора было прощаться, и ни о чем серьезном говорить уж было нельзя.

Коля поправлялся, но был еще слаб. Им владела радость выздоровления; он умилялся по пустякам, был то восторжен, то грустен. В голову ему приходили неожиданные мысли.

– Мама, правда, когда выздоравливаешь, все по-другому кажется, как будто когда первый снег выпал?

– Странное сравнение, – улыбаясь, отвечала Елена Семеновна. – К счастью, здесь и зимой снега не бывает. Ну а что от тебя передать папе?

Она складывала листок и, встряхнув флакон «Красной Москвы», проводила стеклянной пробочкой по краю письма. Потом вкладывала в конверт и первым делом писала в левом верхнем углу – «авиа».

– Я, мой мальчик, на почту схожу, ты не скучай; Аннушка будет все время рядом. После почты, может быть, и на пляж зайду, позагораю немного. А то приеду домой, а папа скажет: «Что это ты белая как сметана!»

Часами смотрел Коля в окно на море. Усердно меся винтами густую, теплую воду, ползли у берега местные пароходики; как мотыльки, присевшие на волну, белели косые паруса яхт; за пирсом, где черной радугой висел над водой подъемный кран, будто большие белые полуботинки, стояли рядом два теплохода, и иллюминаторы их были как дырочки для шнурков; совсем далеко, где без шва приварено было к воде выцветшее от зноя небо, виднелся большой корабль.

И море, море…

Однажды Елена Семеновна сказала:

– Знаешь, Коля, ты уже почти здоров. Аннушка за тобой присмотрит… Я сегодня созвонилась с папой, ему очень трудно сейчас, опять на него много работы навалили. Ты же знаешь, ему там и стакана чаю некому подать; без меня он как без рук. Ну, какой подарок тебе привезти?

И она улетела.

Николай совсем поправился и все время проводил на берегу моря. Он сдружился со здешними ребятами, купался с ними, ловил бычков. Он загорел и окреп. В ту пору был он еще впечатлителен, и море изумляло его, подавляло. Он приходил домой, и ему не с кем было поделиться этим огромным морем, некому рассказать о нем. Аннушка была стара, и море ее не интересовало. Николай сидел на крылечке и вспоминал, что во время войны, когда он был совсем маленьким и когда находились они в эвакуации, жилось им плохо и голодновато, но мать относилась к нему по-иному: внимательнее и нежнее. Когда долго не было писем от отца с фронта, она плакала, обнимая Колю, и говорила: «Не дай бог, не дай бог!» – хотя Коля знал, что ни в какого бога она не верит. А когда приходило письмо или сводка с фронта была хорошей, мать становилась веселой, целовала Колю и говорила: «Скоро все будем вместе!»

Да, тогда все было по-другому. И мать была проще и добрее, и отец казался роднее и ближе, хоть тогда до него были тысячи верст. А теперь…

Школьные месяцы сменялись дачными месяцами. Николай учился уже в десятом классе, уже вступил в комсомол. Был он неплохим товарищем и честным комсомольцем, добросовестно и старательно выполнял поручения. Одноклассники уважали его и даже любили, но с оттенком какой-то непонятной жалости, хотя жалеть-то уж его было не за что: это был способный, развитой и физически сильный юноша.

– Хороший парень, но закупоренный какой-то он, – сказал однажды о нем Вася Терентьев и сделал неопределенный жест.

И все с этим согласились.

Все лето после выпускного экзамена он сидел за книгами, готовясь в институт. В свободное от занятий время выучился водить машину, получил права и иногда, попросив у отца его «Победу», выезжал за город.

– Напрасно ты доверяешь ему машину, – говорила мужу Елена Семеновна, – мало ли что может случиться.

– Ничего не случится. Тут важны хорошие нервы, а у него они как канаты. Даже слишком крепкие.

– Да, удивительно сдержанный. И в кого он такой? Ты прав, с ним ничего не случится.

И ничего не случалось.

Сдав приемные экзамены, Николай перешел жить в студенческое общежитие. Основания для этого были: институт помещался в противоположном от дома конце города, собственно уже в пригороде; ездить туда было очень далеко. И все же, когда Елена Семеновна вошла в опустевшую комнатку сына, в душе ее возникло сожаление и смутное чувство какой-то ошибки. «Не так должно все это быть, не так», – подумала она.

Было что-то оскорбительное в этом уходе: так покидают гостиницу, наемную квартиру, но не родной дом. Не по-домашнему аккуратно застелена была постель, ни мусоринки не было оставлено на полу, ни единой тетрадки, ни единого листка бумаги не лежало на столе; холодно-розовые, невыгоревшие цветы, которых годами не касался солнечный свет, виднелись на обоях в четких прямоугольниках, оставшихся от открыток, еще недавно висевших на стене.

Переселившись, Николай не забыл родителей. Нет, он регулярно посещал их по воскресеньям, а летом приехал погостить на дачу. Дача была все та же, только сарай был переделан под гараж да проведен телефон.

Елена Семеновна загорала на берегу озера, ходила в лес. Ела мало, чтобы не располнеть, и часто звонила по телефону мужу в город. Загорелая, в холщовом костюме, в марсианских дымчатых очках – от солнца, она казалась себе молодой, легкой, статной.

Приезду Николая она обрадовалась:

– Как хорошо, Коля, что ты приехал. У папы много работы, он сейчас объект сдает. Но завтра обещал быть. Приедет поездом. Ну а как твои успехи?

После обеда Николай пошел побродить.

Поселок разросся, на берегу озера было людно и весело. Ивы, на ветви которой он когда-то сидел с Ленькой, Николай не нашел, на этом месте стояла теперь вышка для прыжков в воду.

Когда он вернулся на дачу, Елена Семеновна сидела в садике и читала Шеллера-Михайлова, приложение к старинной «Ниве».

– Знаешь, и не такой уж плохой писатель, но ни в городе, ни в селе читать его давно уже невозможно. А вот на даче идет. У каждой дачной хозяйки непременно есть Шеллер-Михайлов. У нас еще есть журнал «Русский паломник» за 1911 год. А ты опять за учебники?

Послышался телефонный звонок, и она встала и, легонько отстранив сына, пошла к дому, – это, наверно, Петр звонит.

– Да, я у телефона, – ответила она в трубку. Потом, выслушав какую-то длинную фразу, спросила дрожащим голосом: – Но все-таки не в больницу, а домой? Опасность есть? Я выезжаю.

Положив трубку, она обратилась к Николаю:

– Отец заболел. Опять с сердцем. Как, помнишь, в прошлом году. Ты залей бак, сейчас поедем.

– А опасность есть?

– Говорят, что нет. Но ведь всегда так говорят.

– Ну, положим, не всегда, – возразил Николай. – Все-таки врачи знают, что к чему.

– Иди залей бак. И потом, знаешь, мне не нравится твое это спокойствие.

– Если я не буду спокоен, как же я поведу машину? – ответил он, выходя из комнаты.

Когда выехали на гудронированное шоссе, Николай набрал скорость и повел машину ровно и уверенно. Ниточки вязкого, нагревшегося за день гудрона приклеивались к покрышкам и рвались с тихим звоном; казалось, дорога поет под колесами; машина плыла, плавно покачиваясь, как катер.

– Не можешь ли прибавить ходу? – сказала Елена Семеновна. – Почему бы не обогнать вон тот «Москвич»?

– Мы и так быстро едем, в обгон нельзя. Я никогда не обгоняю, – возразил сын, не отрывая глаз от дороги.

– Но сегодня мог бы. Ведь едешь к больному отцу.

– Хорошо, мама, – ответил он и, прибавив газу, обогнал шедшую впереди машину.

– Видишь, как просто, – сказала Елена Семеновна. – Другой бы и не задумался, а ты…

Проехали Рядки. Уже за поселком что-то метнулось – не то под колеса, не то из-под колес.

– Что такое? – испуганно спросила Елена Семеновна.

– Курицу раздавил, – ответил Николай.

– Как нехорошо… – сказала мать.

– За курицу – ничего; вот если гуся – тогда штраф, – не отрывая глаз от ленты гудрона, молвил Николай. – А курица, считается, сама убежать может.

– Все-таки надо было объехать!

– Не успел, скорость большая. Да что там – курица…

– Все-таки живое существо, – сказала Елена Семеновна. И уже раздражаясь: – Какой холодный ты: «за курицу – ничего!». А если сказать тебе: «за человека – ничего» – ты бы и на человека наехал, да?! Наехал бы?!

– Ты, мама, взволнована и поэтому несправедлива, – не отрываясь от руля, спокойно ответил Николай. – На человека я бы не наехал.

«Действительно, какие глупости я ему говорю, – подумала Елена Семеновна, – только мешаю!» И в то же время ей стало обидно, что он даже не сердится на нее, отвечает спокойно, без горечи. Упрекнул бы, рассердился, пригрозил – и то лучше. И в кого он такой?

Не доезжая десяти километров до города, остановились у телефонной будки. Николай заботливо отирал тряпкой куриную кровь, брызнувшую на хромированную решетку радиатора, когда мать подошла и сказала:

– Знаешь, папе лучше. Сам подошел к телефону. Сейчас приедем к нему.

– Ну вот, напрасно ты беспокоилась, – сказал Николай.

– Как напрасно! – ответила Елена Семеновна. – Ведь родной же человек!

– Да, ты права, – сказал Николай, но в голосе его не слышалось должной убежденности.

– Ты пойми, Коля, – ведь один раз плохо человеку стало, другой раз, третий, а потом…

– Ну, до этого еще далеко.

– Но я боюсь, боюсь этого, – тоскливо прошептала Елена Семеновна. – Не дай бог, не дай бог!

– Если это и случится, то ты не будешь одинока. Ведь я всегда буду помогать тебе, – рассудительно сказал Николай и поясняюще добавил: – Помогать материально.

– Ах, не то, не то ты говоришь, Коля, – ответила Елена Семеновна, откидываясь на спинку сиденья.

Гудрон давно сменился асфальтом; гоня перед собою свою тень, еще ровнее и бесшумнее бежала теперь машина. По краям дороги вставали строения с полукруглыми рубероидовыми крышами, за изгородями поблескивали решетчатые рамы парников, торчали вентиляционные трубы овощехранилищ. Вдали, на сортировочной станции, сплошным красным забором стояли вагоны. Город возникал навстречу машине. Впереди, в просветах меж высокими зданиями, холодно голубело небо, неуютный розоватый закат был вставлен в прямоугольники окон. Потупясь, взглянула Елена Семеновна на сына. Чуть пригнувшись, спокойно и напряженно глядел он вперед, ведя машину средь других машин.