— А-а-ах! — зевали звери, потягиваясь утром на покрытых шелком постелях. Они выглянули на палубу и увидели, что солнце уже высоко стоит в небе, а ветер дует с юга.

О’Скалли уже устроился на корме, держал нос по ветру и принюхивался.

— Южный ветер тоже не несет запаха черного турецкого табака, — сказал он доктору, когда тот подошел к нему. — Придется ждать восточного ветра.

После обеда задул восточный ветер, но и он не принес долгожданного запаха.

Джонни больше не верил в чудо-нос О’Скалли, он всхлипывал и повторял сквозь слезы, что никто и никогда не найдет его дядю. Но О’Скалли не сдавался.

— Как только ветер изменится, — говорил он доктору, — я разыщу его дядю даже в Китае, если у него, конечно, осталась хоть одна крошка черного турецкого табаку.

Прошло три дня, прежде чем ветер задул с запада. Он задул еще в ночь на пятницу, сначала робко, чуть-чуть, легкими порывами, а под утро, когда мягкий теплый туман повис над морем, ветер окреп и стал ровным и ласковым.

Как только О’Скалли проснулся, он сразу же выскочил на палубу и встал на корме. Потом принюхался, радостно подпрыгнул и помчался будить доктора Дулиттла.

— Доктор! — весело лаял О’Скалли. — Я нашел его! Вставай! Западный ветер принес запах черного турецкого табака! Пойдем со мной на палубу. Поверни корабль на запад — ты же знаешь, что мои лапы не удержат тяжелый штурвал.

Доктор сразу же оделся и выбежал на палубу.

— Я встану на носу корабля, — сказал О’Скалли, — а ты стой за штурвалом и внимательно следи за моим носом — куда он повернется, туда и ты поворачивай корабль. Дядя Джонни недалеко от нас. Уж слишком хорошо я чую запах табака. Какой замечательный ветер — теплый, ласковый. А этот запах для меня слаще запаха колбасы на сковородке.

Все утро О’Скалли простоял на носу корабля, принюхивался и показывал доктору дорогу, а мальчик Джонни с остальными зверями стоял рядом и широко открытыми глазами смотрел на пса.

В полдень О’Скалли подозвал к себе утку и сказал:

— Крякки, не сочти за труд, позови сюда доктора. Мне надо поговорить с ним с глазу на глаз.

Крякки вразвалочку заковыляла к доктору и передала ему просьбу пса. Встревоженный Джон Дулиттл поспешил на нос судна, и О’Скалли сразу же заговорил:

— Дядя мальчика умирает от голода.

— Откуда ты знаешь? — удивился доктор.

— Западный ветер несет только запах табака, черного турецкого табака — и больше ничего, — ответил О’Скалли. — Я не слышу запаха ни хлеба, ни старого ржаного сухаря, ни свежепойманной рыбы. У него даже нет пресной воды, чтобы утолить жажду. У него есть только табак. Мы подплываем все ближе и ближе к рыбаку, потому что запах табака становится все сильнее, но нам надо спешить. Я боюсь, что он умрет от голода.

— Хорошо, — ответил доктор и сразу же послал Крякки к ласточкам, а когда те прилетели, попросил их помочь.

Отважные маленькие птички снова взяли в лапки тысячу веревочек, и корабль поплыл так быстро, что рыбы стали выпрыгивать из воды и разбегаться в разные стороны, чтобы не попасть под киль судна и не ушибиться.

Звери тоже забеспокоились. Они уже не смотрели на О’Скалли, а вглядывались в море в надежде заметить вдали островок, на котором сидит несчастный рыбак.

Но минута проходила за минутой, час — за часом, корабль мчался вперед по гладкому морю, а острова все не было видно.

Звери погрустнели и молча стояли за спиной у пса. Мальчик Джонни с трудом сдерживал рыдания.

Уже к вечеру, когда солнце стало клониться к закату, сидевшая на верхушке мачты сова Бу-Бу вдруг закричала, да так громко, что звери перепугались и вздрогнули.

— О’Скалли! — кричала сова. — Я вижу впереди большой утес. Посмотри туда, на горизонт! Видишь, как скала блестит в лучах солнца? Принюхайся, запах идет оттуда?

О’Скалли принюхался и ответил:

— Так оно и есть! Рыбак сидит на том утесе. Наконец-то мы его нашли!

Скоро они уже были около большого утеса. На нем ничего не росло — ни деревья, ни трава, ни кусты. Там были только голые камни. Утес был похож на панцирь огромной черепахи.

Доктор повел корабль вокруг утеса. Звери проглядели все глаза, но не заметили на утесе ни одной живой души. Доктор Дулиттл достал подзорную трубу, но и в нее никого не увидел среди камней.

Там не было даже чаек, крабов и морских звезд и не было кого спросить, где находится несчастный рыбак.

Все молчали. Сова Бу-Бу навострила уши и ловила каждый звук, в надежде услышать дыхание или стон человека. Но слышала только, как волны плещутся о борт корабля.

И тогда все начали кричать:

— Эй! Есть там кто-нибудь? Отзовись!

Они кричали громко и долго, пока не охрипли. Но только эхо отвечало им. «Кто-нибудь… нибудь… зовись…» Джонни совсем пал духом и расплакался.

— Я больше никогда не увижу моего дядю! — повторял он сквозь рыдания. — Что я скажу, когда вернусь домой? Все подумают, что я бросил дядю в беде!

Но О’Скалли не сдавался.

— Он здесь, и только здесь! — твердил пес. — Подплывите поближе к утесу, чтобы я мог спрыгнуть на берег, а потом посмотрим, кто был прав.

Доктор направил корабль так, что он одним бортом чуть ли не прижался к камням, и бросил якорь. Затем вместе с О’Скалли они спрыгнули на утес.

Пес сразу же принялся обнюхивать камни, а потом побежал. Он бегал вверх и вниз по огромным валунам, бегал вперед и назад, бегал кругами и зигзагами, он прыгал и ползал, а доктор следовал за ним и с трудом переводил дыхание.

Наконец О’Скалли остановился, громко зарычал и сел. Когда доктор подошел к нему, то увидел, что пес сидит у входа в пещеру.

— Дядя мальчика лежит в пещере, — сказал О’Скалли. — Неудивительно, что орлы не заметили его. Птицы глупы, только собака может найти потерявшегося человека.

Доктор вошел в пещеру. Она была длинная и узкая. Джон Дулиттл зажег спичку и двинулся вперед, О’Скалли семенил за ним.

Спичка догорела, и доктору пришлось зажечь вторую, затем третью, четвертую… Наконец в дальнем конце пещеры они увидели рыжеволосого человека. Он подложил кулак под голову и крепко спал.

О’Скалли подбежал к нему и ткнулся носом в какой-то сверток, лежавший рядом на каменном полу. Это был большой кисет, полный черного турецкого табаку.