Таскал папиросу в пальцах.

Кашель.

Щеки красные, а на ощупь холодные. При ларингите бывает – температура падает, тело мерзнет, ​​кожа вся мокрая.

И он все равно приходил.

Большей дураков, чем простудить горло до потери голоса посреди июльской жары, Максим представить не мог.

И большее упрямство — тоже.

“И все же… что он тогда во мне искал?

Парень.

Немой от болезни, прижатый своими страхами - что он хотел найти?

„Gdzie sie raz poszło, там się łatwo wraca.” (Поль. Куда раз пошел — туда легко вернуться.)

Старая правда.

Почему-то болезненно точная.

Максим не успел выдохнуть.

Майнуло:

…Боже мой, блядь…

Боже. Но он влюблен.

В тебе.

С лета.

И это самое плохое, что могло произойти сегодня.

******

Максим отшатнулся ровно на полшага — автоматически.

Усталость сказалась.

Босый, голый по пояс, помятый, с сигаретным дымом в волосах, с тем выражением лица, которое бывает у людей, которые уже раз в жизни умерли, но по какой-то причине продолжают ходить.

И вот сейчас у него в доме это худое несчастье в пальто. С сумкой.

Революционер.

Голодный.

С кровью на пальто.

Черный от дороги.

Боже, из каких краев он ехал?

Максим смотрел.

Даже плечо заныло.

Думал только одно:

Не сейчас.

Только не сейчас.

Хоть завтра.

Хоть спустя неделю.

Но не сейчас.

Теперь он может не выдержать.

Может сказать что-нибудь лишнее.

Или, не докажи Господи, сделать что-то лишнее.

А тогда все рухнет.

И Николай его убьет.

И будет прав.

И так полтора года потеряли из-за этой ссылки на Кубань. И еще полгода спустя его, Максимову, мобилизацию.

Время высыпалось между поездами, конторами и чужой войной, и вот теперь снова оно.

На пороге.

– Заходи, – сказал он наконец. Голос прозвучал чужо.

Симон шагнул в комнату из сеней.

Отдал ключ от киевской квартиры: жил там, пока Максим сражался с японцами.

По комнате растекся холодный воздух, как тень.

Вцепился в ту сумку.

Максим машинально заметил:

сумка тяжелая, что-то жесткое внутри.

Пахнет сеном. И… дымом?

Не дай Бог он притащил оружие.

Или взрывчатку.

– Что это? — бросил Максим, указывая на сумку.

Симон взглянул на нее, словно там лежала икона.

- Ратыца, - сказал просто. - На холодец. Ведь Рождество скоро.

Максим хлопнул.

Еще раз.

Третий.

— Ты… тащил… свиную ракотицу… через полимперии?

Симон кивнул.

Совершенно искренне.

Ну ведь это логично: Рождество.

Максим провел ладонью по лицу.

Невольно хмыкнул.

В этот момент Симон поднял руку, словно хотел что-то объяснить.

Тогда Максим и увидел.

Под рукавом выглянули красные четки — густые, словно кровяные капли, с маленьким черным крестиком и бордовой кисточкой.

Те же, что были на нем летом.

Максима это резонуло. Парень принес в его квартиру не только копытец, но и… себя самого. Целого. Со всеми своими повадками.

— И что ты… — Максим сжал зубы, иначе засмеялся бы не туда. — Что ты сделал, что убегаешь? Михновский писал: срочно.

Симон поднял на него глаза.

Голубые.

Удивительно.

Тревожно спокойны.

- Пушкину отомстил.

Максим замер.

– Убил? – спросил автоматически.

Пауза.

Симон чуть не обиделся:

- Памятник.

Я сделаю паузу.

Симон вздохнул, словно объяснял малышу:

– Нет. Только нос отвалился.

Как у сифилитика.

Максим уперся лбом в дверную раму и тихо, очень тихо простонал:

– Господи, за что мне это…

Симон стоял посреди теплой комнаты - голодный, влюбленный, со свиной ногой в сумке - и выглядел таким убежденным, что именно здесь ему и положено быть.

Максим посмотрел на него, на чемодан, на сумку, на всю эту катастрофу на двух ногах.

И вдруг осознал:

начинается ад.

Узнал в Симоне то, чем когда-то был сам.

Двадцать три. Студент исторического.

Мелкая польская шляхта.

На последние деньги в Киеве.

На пороге у профессора Антоновича.

Любимый студент. Мокрый. С чемоданом.

Жить.

И ехать с ним в Вену.

Максим тогда думал, что жизнь наконец-то начнется. Ошибался.

– Разувайся, – сказал он.

— И копыта на стол не стал… Ни свиные, ни свои… Холодец будет завтра, ждать Рождества не будем.

Симон впервые за вечер улыбнулся.

Как будто это было лучше, что он мог услышать.

> МОНОГРАФИЯ. М. Славинский и М. Грушевский учащиеся историка В. Антоновича (Гр. старший). Максим жил у профессора. В.А. брал М. Сл. на археол. раскопки. Поручал дописывать свои труды. М.Сл. вместе с В.А. принимал участие в европейской конференции по археологии в Вене.

Сын В.Ант., Дмитрий вместе с Михаилом Русовым (сын Софии) основал РУП (в которую входили С.Петлюра, В.Винниченко, М.Шаповал, Д.Донцов и т.п.).

> ПРИМЕЧАНИЕ. Впервые М. сл. был мобилиз. напр. 19 в. в Туркестанские войска. округа за свободный франц. язык.

Второй раз на русско-японскую войну — за немецкую.

> ПРИМЕЧАНИЕ 2. М.Сл. имел оперный голос. Ребенком пел в хоре Лысенко, гастролировал по Европе.

> ПРИМЕЧАНИЕ 3. М.Сл отстаивал идею Балто-Черноморского союза государств как щита Европы безопасности против российской агрессии. Предсказал вторую мировую и союз Гитлера/Сталина.