Холодный дым из буржуйки смешивается с ноябрьским туманом. Евгений и Андрей.

Евгений ставит подпись резким движением.

Ручка царапает бумагу.

Немцы жестом показывают Мельнику:

и ты.

Мельник ставит подпись коротко, звонко, как клинок о лед.

Немцы вздыхают

— Мы просто хотим домой…

(Мы просто хотим домой.)

Как признание, как приговор, как капитуляция.

******

ПРЕДИСЛОКАЦИЯ

Васильков – Буча

Стрельцы уходят из-под Киева, но не покидают фронт. Садятся вокруг столицы стальным кольцом.

Васильков

Ясногородка

Буча

Три узла.

Три направления наступления.

Холодный ветер. Грязь по щиколотку, местами по колено. Земля хрупкая, тяжелая.

Истинная гражданская война.

******

ЗАВЕРШЕНИЕ

Евгений останавливается возле Мельника, который что-то пишет в полевой тетради.

- Дальше - Киев, - тихо говорит он.

Мельник запирает тетрадь, поднимает глаза:

– Сделаем.

Евгений думает: "Этот мужчина должен быть генералом."

Темнота.

Скоро будет рассвет.

> МОНОГРАФИЯ. А. Мельник происходил из образованной семьи. Отец Атанас Мельник был общественным деятелем, другом Ивана Франко.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Во время второй мировой А. Мельник и П. Скоропадский пересекались.

> ПРИМЕЧАНИЕ 2. История о Мельнике в русском плену (диалог с генералом о Руси и Петре Первом) документально подтверждена. Она популярна в соцсетях, часто распространяется без указания источника.

IV. НИКИТА

29-30.10.1904

Харьков

Саймон 25

Никите 22

ШРОН

Дом край трущоб от вокзала. Крыша просела, окна задернуты старой дерюгой. Изо рта белый пар — мороз в легких. Песок под сапогами хрустел, будто земля сама сжималась от холода.

В доме дух металла и дыма.

Свет пятном.

На столе провода, гвозди, сухари, вода в стекле, засаленные клещи. Никита по локоть в ящике. Гребется.

Руки окоченели от холода.

Однако глаза его темные пылали. Смеялись над какой-то своей мыслью.

Красавец, великан, плечи как у вола и усы идеальной дугой. Симон в его жизни давно. Наверное, из семнадцати. Приросли. Язык общий.

Симон не торопится.

Перебирает бумаги, ножи, патроны.

Движения быстрые, нервные, но точные. Лезвие шорох — и уже в кармане.

Лицо собрано. Дыхание короткое. Пальцы едва заметно дрожат. Не от холода.

Никита, не поднимая головы:

- Ну давай, придурок, хвастались. Я ведь слышал. С кем уже встретился в своей Полтаве?

(Изменяется в голосе)

– Наш Симон встретил доооолюирую!

Тот бросил взгляд, резкий:

— Сжались, козел, я тебя прошу. Это задача. Николай дал. Жил у одного дома. в Киеве. Он сейчас в Питере.

Никита глянул боком, криво усмехнулся:

- А что за один? Как он …тойво?

(Никита заговорщически мигает одним глазом).

Симон вернулся полностью:

– Не лезь. Не твое дело.

Никита прыснул:

— Вижу я тебя, придурка. Из ушей сахар течет. Глаза как у кошки. Весной.

Симон буркнул:

– Я сейчас уйду.

Никита смеется тихо:

— Как его?

Пауза.

Симон тихо, резко:

— Максим.

Никита поднял бровь:

— А чего… Николай молодец… Мне так оружие возить, жизнью рисковать… а этому… в Киеве в шикарном доме… совокупляться…

Симон вспыхнул:

— ТИХО будь, козел.

Дело сделаем – будешь пасть разевать.

Никита прищурился, доволен тем, что уколол:

– Да иди ты. Ну хоть я тебя переключу… Ходишь как заведенный дурак.

Симон отворачивается, сует чем в карман:

– Собирайся. Почесаться надо. Не успеем, будем год ждать.

Никита кивает:

– Да нет. На этот раз точно. Сегодня эти двое не выйдут из смены.

Симон коротко:

— Хватит.

Никита сверкнул глазами — с той же нечеловеческой уверенностью:

– Ушли.

******

РАСПЛАТА

Ночь сжималась, как удавка.

Переулок узкий, скользкий, песок под ногами. Фонари в желтом угаре. Воздух мертв.

Два жандарма выходили из службы — тяжелые, самоуверенные. Обладатели жизни.

Или хотя бы Харьков.

Громко смеялись.

Слишком громко.

Тени подкрались сзади.

Толчок.

Глухой удар.

Второй.

Шуршание шинели по песку.

Глухое "о-о", как всхлип.

Затем задушенное, рваное дыхание.

Металл по ребрам.

Еще один вскрик – короткий, как подрезанное слово.

И тишина.

Абсолютная, как когда падает снег.

Тела лежали внизу.

Одна голова повернута в сторону, в глазах — пустота, которая вдруг все поняла.

Слишком поздно.

Никита стоял над ними.

Дрожал всем телом. Старое воспоминание душило внутренности.

Он еще школьник был.

Насилие. Их двое.

Лечилось долго.

Ни сесть, ни стать. Боялся есть.

Убегал, когда звали на обед.

Даже мать что-то заподозрили.

Это было самое ужасное.

Сжал кулак. Отдыхался.

Симон рядом. Страшно ровный.

Никаких эмоций.

Как кто выключил.

Лицо темное. Без ничего.

Он наклонился, вытер лезвие о шинель одного из трупов.

Поднял глаза:

– И что… теперь вторая часть.

Никита взглянул на него. В голосе заклокотала тихая, почти братская ярость:

— Придурок… ты не испугался даже… а ведь они при оружии. Были.

И тебе… тебе плевать?

Симон поднял на него взгляд.

Спокойный, как крица:

— Такого не прощают, Никита.

Ты ведь был мал, и эти два с властью. А за себя я не боюсь.

Пауза.

Никита стиснул зубы, хотел что-то выкинуть из себя, но не получилось.

Проглотил.

Симон опустил нож в карман и добавил тихо, ровно:

– Я с тобой. Теперь дальше.

******

ПУШКИН

Театральный сквер

Шли долго темными кишками осеннего города. Земля мерзла.

Холод к костям.

Сквер.

Постамент.

Новенький истукан. С мая. Полгода уже.

Фонари мелькали.

Площадь почти пуста.

Скользко.

Глухо.

Ветер тянул пыль по мостовой, как кусок рваного полотна.

Памятник великому русскому поэту открывали с спесью.

Смотрите, малороссы.

Трепетите от имперского величия.

Слобожанщина – исконно русская земля.

Проект памятника Шевченко тихо срезали.

Денег "не нашлось".

Но прежде всего желание. Местная община не убедила власть.

Никита фыркнул, скользя пальцем по ремешку на запястье:

— При Пушкине дадут меньше, чем за двойное убийство.

Еще и Николай простится. Коньяк попрошу.

Симон не ответил.

Смотрел на темную башню постамента, словно что-то взвешивал.

В глазах мелькнула короткая тень.

Пушкин.

И это слово. Мазепинец. Авторство великого русского поэта.

За "мазепинство" три года назад его выгнали из семинарии.

Волчий билет. Чтобы не дай Бог ни один университет его не принял.

Судьба.

Ветер хлопнул по щекам.

Где-то за углом кто-то громко выругался.

Симон коротко кивнул Никите.

Они ведь имели при себе.

Все произошло быстро, почти бесшумно.

Как в воде.

Момент после.

Желтый свет.

Как удар молнии в миниатюре.

Грохот, срывающий ночь.

Сыплется штукатурка из соседних домов, кусок лепнины бьет о камни.

Глухое эхо расходится по углам.

Обломки стекла хлопают, как крылья ночной птицы.

Угол постамента сколол.

Черная трещина поползла вниз, как ломаное ребро.

Слышны крики.

- Пожар!

– Взрыв!

- Стоило того!

Никита как вкопанный.

Ровно.

Спокойно.

Почти гордо.

К нему уже бежала стража — рыча, скользя, ломая ночь.

Он повернулся к Симону.

Улыбнулся — коротко, хитро, по-своему:

- Гуляй, артист.

Его сбили с ног.

Удар об землю.

Руки заломили назад.

Песок хрустнул.

Симон уже убегал.

Темнота проглатывала его. Все оружие выбросил в реку.

Дворами.

Какими-то городскими внутренностями.

Дышал не ртом - кожей, грудью, всем телом.

Надо успеть на поезд.

Но ночь была на его стороне.

Наконец стража осталась где-то далеко.

Старое слово "мазепинец" стучало в ушах.

вокзал. Снова.

Вернулся в тайник.

Теперь другое.

Вытащил старый чемодан и желтый мешок, схватил так, будто там лежало что-то единственное важное — и снова исчез в ночь.

******

Отсыревший билет в кармане. На Питере. Лоскут от Николая: "Тебе уже ждут."

Темный вагон третьего класса.

Пустой.

Дует ветер.

> МОНОГРАФИЯ.

Ответственность за акцию взяла группа "Оборона Украины".

Распространялась прокламация (приписывают М. Михновскому):

Пушкин виновен в перевирании и преступном изображении гетмана Мазепы.

Мы требуем:

свободное слово,

свободная печать,

школу с украинским преподавательским языком, подобно Галиции.

Не несите к нам своей культуры огнем и мечом, потому что уже просыпается Украина в бой!

> ПРИМЕЧАНИЕ.

Как жандармы не искали. Но ни одной зацепки на Николая не нашли. Он был юристом-профи.

> ПРИМЕЧАНИЕ 2. Потребовалось полномасштабное вторжение и тысячи смертей, чтобы памятник был демонтирован 9.11.2022.

V. МАКСИМ

1.11.1904

СПб

Квартира М. Славинского

Имперская столица стекала тьмой из всех щелей.

Окна плакали: теплое дыхание комнаты и холод снаружи не договаривались между собой.

Максим сидел в кресле, опершись лопатками.

Окутан коконом густого дыма. Сигарета — единственное, что грело.

Неделя от демобилизации. Уже дома. Тело до сих пор не верило, что война кончилась. Что он вообще забыл на том Дальнем Востоке?

Он же издатель. Переводчик. Литератор. Историк.

Юрист в конце концов.

С двумя университетами.

С книгами, написанными вместе с Ларисой.

Ему 36. Какого черта его вторично гребли в царское войско?

На этот раз против японцев. На флот, мичманом. Потому что немецкий и французский, видите ли, "нужны государству".

Государство топило свои корабли быстрее японцев.

Посмотрел вниз.

Домашние брюки, голый торс.

На ребрах желтые синяки, тягучие, словно устаревшие оскорбления.

Левое плечо ноет с каждым движением — старый, еще одесский, вывих.

Пальцы потрескались, кожа пересушена морозами и соленым воздухом.

На столе хаос его жизни.

Книги.

Черновцы.

Телеграмма от супруги.

Недописанное письмо Грушевскому — давно лежит. Новое издание.

Похоронил ребят.

Мешки с трупами на палубе.

Сколько? Десять? Двадцать?

Зачем?

Чтобы император всероссийский вписал себе пару лавров?

Максим хотел одного:

чтобы его никто не трогал.

Нет люди.

Нет воспоминания.

Нет собственной совести.

Может, проглотить что-нибудь?

******

Стук в дверь.

Глухой. Неуместный.

Словно сама судьба сказала:

А хрен ты отдохнешь, Максим.

Максим сомкнул глаза.

Волчок боли завертелся в висках.

Кто? Какого черта?

Потом вспомнил.

Миколин протежет из Полтавы. Тот, что из ссылки вернулся. Михновский предупреждал: "Приедет. Примешь".

Честно и выбросил из головы того парня. Николай говорит, ему 25. Но с виду меньше. Где-то 21-22.

Простенький.

Максим приехал тогда в Полтаву. Из Одессы. Зачуханный отель на окраине города. Открытые окна. Запах травы.

Интрижка? Роман? Нет. Просто проверка.

Чтобы посмотреть, кого же Николай ему подсовывает.

Все было. Несколько раз. Да и только.

Мобилизация сорвала планы. Уж и забылось. Да и другие были. Не хуже.

С тех пор не видел. И слава Богу.

Михновский давно его возделывает. Со своей "задачей".

Возьми и возьми.

В январе приехал сюда.

В Питере.

Чтобы уломать. Чуть ли не на колени стал: "Без тебя, Максим, не справлюсь". Вот и пришлось попереться в Полтаву. Ибо парень был в ссылке до лета. Максим может что-нибудь и начал. Но война. Все псу под хвост.

Леся.

Кроме Михновского, еще она.

Просила. Никогда в жизни с ним такого не было. А в этот раз что? Неужели поверила в этого, в идею Николая?

Стук повторился, настойчивее.

Максим вздохнул, встал, поплелся по коридору.

Позвоночник щелкнул.

Плечо напомнило о себе тупой болью.

"ВОЗ?"

Из-за двери незнакомый голос.

Открыл.

И повис.

******

В дверях стоял Симон.

То же самое.

Белый от мороза, черный от усталости.

С потертым чемоданом в одной руке.

В другой желтая сумка, из которой торчало что-то неясное, завязанное в тряпку.

Пятно возле кармана. Как кровь пытался затереть.

Зашел, будто это было закономерно. Как будто давно решил прийти именно сюда.

Поставил чемодан под стену, даже не спрашивая, куда его.

Сумку держал упрямо. Как тот, кто привык жить на чемоданах и знает, что в любую минуту может снова двинуться дальше.

Глаза блестящие, серые, тёплые.

Подергивает плечами.

Как будто он снова в Полтаве. На тех пошлых красных скользких подушках.

Тогда он почти не говорил.

Воспаление связок — то есть как врач говорит, ларингит.

Хорошая болезнь: ничего не болит. Жара нет. Но сказать ничего не получится.

Вот и хорошо. Глупых вопросов Максим не выдержал бы. И так разрешил все. Зачем? Ибо Николай сказал?

Костлявая грудь тряслась от напряжения. Поднимал острыми плечами.

Каждый раз.

Это ли он всегда такой?

Или только с ларингитом?

Пот сверкал по гладкой коже. Не стекал нитью, а покрывал туловище ровным влажным блеском.

Дурак чего-то стыдился этого пота. Пытался вытереть одеялом. Как будто это неестественное.

Летом.

В жару.

После всего.