— Гения, ты опять что-то придумал.

Он наклоняет голову, смотрит прямо в глаза, будто действительно сочувствует,

как врач, говорящий пациенту: "Не волнуйтесь, это просто нервы."

– Между нами ничего нет. И никогда не было. Забыл?

Фраза падает мягко, но эхо режет как стекло.

Взгляд – теплый, грустный.

Тот самый, который когда-то мог внушать доверие, а теперь разбивает его окончательно.

Володя старается не моргать.

Кровь в ушах гудит.

Что-то хочет сказать, доказать, но рот сухой, и слова кажутся глупыми,

как попытка объяснить сон.

Сомнение оседает, тяжелое и липкое.

Может быть.

Может быть, и не было.

Может быть, он все это сам.

Симон приближается снова.

Наклоняется.

Пальцы касаются воротничка пижамы.

Как будто изучает ткань на ощупь, и резко сжимает.

Дышит у самого лица.

- Ты пес, выпрашиваешь жалость, - шепот теперь совсем рядом, - потому что ни на что не способен.

Пауза, дыхание.

– Но я тебе не врач.

Просто держит.

Достаточно, чтобы Володя перестал глубоко дышать.

Он застегивает крайнюю пуговицу на воротнике — медленно, одним движением.

Пальцы холодные, от них дрожит кожа.

- Расскажешь кому-нибудь - испортишь все, - голос почти ласков, но в нем слышно железо.

Володя сидит неподвижно.

Давит в висках.

Желание, которое только пекло и мозолило под шерстяной тканью, перетекает в страх.

А страх в тишине.

Симон отпускает воротник.

Разглаживает Володины плечи ладонью, как хозяин, подправляющий принадлежащую ему вещь.

Отходит на шаг.

Демонстративно просматривается, опустив голову в сторону.

- Вот так, - шепчет, - теперь хорошо. Я даже готов тебя простить. Думал, я уже забыл?

А кто меня вычеркнул из штаба, напомнить?

Володя резко отодвигается.

Воздух обрывается как струна.

Руки поднимаются, но почти сразу опускаются – тело не слушается.

Плечи дрожат.

- Ну это удар, - хрипло. - Или порежь.

Ты любишь такое, Балерина. Давай. Нож в ящике.

Слова сыплются без сил. Володя и такое уже проходил. Кожей почувствовал этот шрам между шеей и плечом. Какой он специально ковырял, чтобы дольше не заживать. Чтобы остался.

Симон не двигается. Играет.

Смотрит несколько секунд, как на что-нибудь интересное.

Затем берет яблоко из тумбы.

Кусает. Медленно прожевывает. Глотает кусок.

Выдает:

- Не мечтай даже. Я тебя не буду трогать.

Ты же лицо Директории.

Должен быть хорошим, как песня.

Бумаги будешь подписывать. Своим шевченковым росчерком.

А я буду управлять.

Другим я не позволю. Только тебе, Гению.

Пауза.

Выбрасывает яблоко Володи на кровать.

Плечи Володи опускаются еще ниже.

Удара не будет. Крови тоже.

Хуже. Его оставляют целым. Проще, если бы болело.

Симон останавливается у двери.

Даже не оборачивается:

– Так лучше для всех. Я буду сверху. Собственно, как обычно.

Целый – означает доступный, контролируемый, маркированный. Не изуродован, не разорван, рукоположен в новую роль.

Володя чувствует, как под кожей что-то разворачивается. Стыд или облегчение, смешанное с горечью. Он садится повыше. Смотрит на руки. Один палец в чернилах.

На кровати листы лежат как свидетели: никаких изменений в мире не будет. Кроме того, что у него будет должность без власти.

Унижение, названное обязанностью и полномочиями.

За окном осенняя морось.

Симон останавливается у двери.

Из кармана вытаскивает ключ, нанизанный на средний палец.

Поворот головы через плечо – как привычка, не как прощание.

- Сделаешь все как надо -

тогда и будет тебе… счастье.

Пауза.

Взгляд скользит где-то выше плеча, как на пустое место за ним.

— А пока… готовь речь.

(Смеётся)

- А то вдруг не выберут.

(регит становится невыносимым).

Бросок головы - короткий, как знак "выполняй".

Дверь скрипит.

Володя не шелохнулся.

Фраза зависает в воздухе как приказ.

Как следует.

Счастье.

******

Дверь закрывается.

В комнате зависает тишина, только дождь стучит по крыше.

Воздух густой, неподвижный, как в закупоренной банке.

Володя стоит посреди мансарды.

Смотрит на кровать, на листы, на еще блестящие чернила.

Это те же речи, которые он писал сегодня утром — на собрание, на избрание, на новый этап.

Фразы о демократии, свободе, человеческом достоинстве.

Теперь они смотрятся смешно.

Всё уже решено.

Он лицо власти.

Которая и есть Симоном.

Пальцы берут верхний лист.

Избирательная речь.

Тонкий звук разрыва – как вдох.

Еще один.

Еще.

Чернила крошатся на пальцах.

Листы падают на пол, как перья из убитой птицы.

— Нахрен весь этот фарс…

Тишина растягивается.

Свет меркнет.

Руки зависают в воздухе, словно хотят что-то удержать, но уже поздно.

Комната опустеет.

Теперь она принадлежит не ему, а только что вышедшему.

И даже тишина дышит голосом Симона.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Едва ли не единственный раз в своих строках В. Винниченко говорил правду.

"Избирали Директорию два человека".

Именно поэтому в его воспоминаниях никакой конкретики о ходе заседания нет. В отличие от "евангелий" от Шаповала и еще трое участников событий.

[*Правда этими 2 он определяет себя и Шаповала, но это уже творческое видение. Володя и так был предельно честен]

## #36. Дорога

ПРОЛОГ. ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО

1901 - 1902 р.

Владеет 20-22 года.

Киев.

1. ПРИЕЗД. МАЙ 1901

Железнодорожный вокзал

Темное, дождливое утро. Выходной. Пусто. Пара, дым из угля. Молчаливая серая стена станции. Несколько нищих.

Поезд "Херсон - Киев".

Скрежет. Щелчки. Скрип. Стоп. Искры.

Глухой выдох. Тишина.

Уездный город Елисаветград остался далеко. Володя надеялся, что навсегда. Впереди новая жизнь.

Кожаный чемодан с металлическими углами, начищенный до блеска. Рубашки, пиджак, тетради, книги, метрика из гимназии, рукопись неотправленного рассказа. Модные ботинки.

******

Елисаветград

— Слава Богу, Володя, ты забросил свое рисование…им-пре-си-о-низм. Тьфу. Произносить стыдно. Может быть, из моего сына еще будет нормальный мужчина. Освобожу одну квартиру возле Владимирской. Будешь жить рядом с Университетом. Выучишся на юриста. Найдешь женщину. Останешься в Киеве. Люди будут уважать.

Отец-буржуа уже прикидывал, какой из трех киевских домов — сейчас под сдачу — подготовить для единственного наследника.

Да, чтобы женщину вселить. А там детишки посыпятся, все как положено. И жить за ренту и гонорар. Не прервется род Кирилла Васильевича Винниченко.

Но Володя отказался.

Только общежитие. Ближе к "пролетариату".

Маман перед отъездом устроила праздник в своем отеле. Пустила слезу.

Столы с белыми скатертями, шампанское, музыка, сводные братья из всех ее браков. С дамами и детьми.

Подсунула своему мальчику "на дорожку" лучшую из своих девушек. Молочную, несколько месяцев от родов, в веснушках, из какого-то близкого села, еще не потерту клиентами. Без заразы.

Володя усмехнулся. Он едет не по плоти, а по смыслу. Это продается гораздо дороже. И покупается тяжелее. Но от шлюхи не отказался, чего доброго пропадать. Взял побыстрее.

В Киеве он будет от всех прятать, что является сыном рантье и отельерки. Напротив будет играть крестьянского сына.

******

Университет Св. Владимира. Юридический факультет

В общежитии пахнет латынью и чужими амбициями.

Ребята чешутся. О социализме, земле, национализме, что бы то ни значило.

Володя о другом. Станет звездой на литературном олимпе.

Время есть.

Девки его любят. Найдет какую-нибудь. Или у другого заберет. Сделает так, что любая забудет, как ее зовут. Володя умеет. Недаром С. научил его, что все начинается с постели.

Длительные отношения сейчас не для него. Женщины. Много. Разные. А в голове только С. Володя его даже не видел.

Уже в дверях впихнул в чемодан тот самый острый театральный корсет, подарок от С. Кровавые следы по телу каждый раз. Володя ширится. Каркас возвести все труднее.

Холодные перекрестные спицы иглами впиваются в бока. Как сядешь – нельзя дышать. Как станешь – нельзя затянуть шпагат между ног.

Как заводит эти нижние веревки за крючки, всегда кончает. На внутренней стороне бедер, поближе к паху, есть следы, однако их не заметно по темной растительности его южной кожи. Несколько раз Володя даже сдирал корки. Чтобы упоминание о С. осталось на нем. Чтобы проводить пальцем по уплотненной линии меток от того, кого он не видел.

Чувства от таких завершений в разы сильнее, чем с любой женщиной. Без С. жизнь не имеет смысла.

Недавно, весной, Володя узнал, что С. тоже социалист. Это перевернуло его мир. В письме была строчка:

"В одной партии будем. Итого. Когда-то".

В слове партии высилась буква Т. Как крест и обещание.

Но это такое. Было и важнее:

"Ты гений. Не обращай внимания, что Чикаленко не оценил твои строки. Заметит тело. Найди его. Сделай, что он хочет. ВСЕ. Слышишь? Это твоя жизнь."

От этого руководства у Володи заныло под коленями.

2. ИЗДАТЕЛЬ, МАЙ 1902

Чикаленко каждый раз заходит и спрашивает редактора:

— Ну что, нашёл нового Шевченко?

Редактор пожимает плечами. Глухо.

В этот раз в углу парень. Жмурится.

Темные глаза, черноволосая жесткая челка. Смуглая кожа, голос без повиновения.

- Я превзошу Тараса, - говорит он. – Перечитайте мой текст.

Чикаленко приподнимает бровь.

– Кто такой? Откуда?

– Ваш земляк, – отвечает спокойно. - Из Елисаветградской гимназии. Может, сидел за вашей партой.

Пауза.

Наглость, ум, и что-то странно знакомое. Не подхалим. Только убежден, что имеет право.

Чикаленко улыбается:

- Поднимись. Дай я тебя посмотрю.

Володя выполняет предписанное.

Чикаленко утвердительно кивает. Красивый.

— Есть шанс... Приглашаю. У нас встреча выпускников. Посмотришь на взрослых.

2. КОРИФЕИ, ИЮНЬ 1902

Киев, Крещатик, 29

Отель Континенталь, Частный зал.

Столик, самовар, шампанское. Большая коробка с аппаратом "Синематограф Pathé", провода к лампе.

Входят Чикаленко и Афанасий Саксаганский. В вышиванках. Обоим по 40 лет. Володя на месте. Ждал.

Саксаганский (сразу с порога):

— Ты же, Харлампиевич, вечно таскаешься с юношами. Никак не уймешь.

Чикаленко испускает дым:

— Молодость — круг знакомств.

(пауза, глянец во взгляде)

– И не завидуй.

Показывает на Володю.

— Этот спудей — мой земляк. Пишет. Говорит, Шевченко переплюнет. С нашей альма матер.

Саксаганский, коренастый как скала, смотрит внимательно:

- Вызывающий. Люблю таких.

Сценически топает ногой. К Володе басом:

— Ты знаешь, что перед тобой светоч украинского театра?

Володя зависает.

Чикаленко (в шутку):

— Молодой человек, запиши. Корифей. А я с ним десять лет за одной партой…

Садятся за стол.

Ждут третьего.

Входит господин Александр Тарковский. Банкир. Журналист. Красавец. Темный сюртук, трость, усы, парфюм.

Чикаленко:

- No, szanowna szlachta raczyła zawitać! (поль. Уважаемая шляхта пришла).

Ты уже украинец?

Саксаганский:

— Здорово было, шурин!

(К Чикаленко).

— Когда вошел в наш род, стал украинцем.

Тарковский (сбрасывает шляпу):

- Ja zawsze swój. Это вы здесь идеи государства меняете каждый год.

Саксаганский:

- Садись, родственник. Новое искусство будет. Электрическая.

Чикаленко (потому что он все оплатил):

– Париж, Берлин, теперь и Киев. Синематограф. Живые картинки. Арт нуво!

Тарковский (мгновенно, без паузы):

— Это полная чушь.

Kurwa mać, это дерьмо собачье.

Забава на электричестве.

Искусство – это когда запах, голос, сцена, пот, дыхание. А это… (показывает рукой) тени на тряпке. Вот у тебя, братишка, настоящее искусство, вечное. Театр!

Саксаганский (хохочет):

– Я конкуренции не боюсь!

Тарковский:

- Синематограф никогда не приблизится к театру! Это я говорю, Тарковский моя фамилия!

(все хохочут)

Володя от этого l'art nouveau весь дернулся.

— Я пойду на все ради искусства.

Голос спокоен.

Не изменил.

Чикаленко (сразу):

— Все?

Володя, не моргая:

— Так.

Чикаленко:

— Ловлю на слове.

Саксаганский (в сторону, полушепотом к Чикаленку):

— Что ты для него уже придумал…

4. ИСПЫТАНИЕ. ТОГО ЖЕ ВЕЧЕРА

Фонари. Брусчатка блестит. Ветер шуршит листьями. Тарковский уже исчез, Саксаганский попрощался с многозначным "ага".

Чикаленко:

- Пешком. Здесь недалеко. Увидим твою цену.

Поворачивают вниз. Паньковская. Дверь.

Пышнотела мадам, много золота на руках, в ушах и между грудей. Улыбается.

- Господин! Как обычно?

Чикаленко не отвечает. Вытаскивает портмоне.

– Девку – ему. Все равно какую. Чтобы чистая.

Комната.

Широкая кровать, люстро в бронзе. Лампа и бутылка. Женщина раздевается.

Володя стоит неподвижно.

Чикаленко садится в кресло, пододвигает его вплотную к кровати. Развязывает кисти вышиванки, освобождает шею. Нога на ногу.

— Я буду смотреть. Начинай.

Володя смотрит на женское тело.

Подталкивает ее на кровать.

И слушается. Становится на простыне.

Локти. Коленки. Смотрит позади себя, на клиента.

Володя лезет в штаны. Он сможет.

Расстегивает нательное. Сбрасывает лишние вещи.

Чтобы не мешало. Жара.

Влажный лоб.

Я задохнулся.