Тишина стала густой, как дым.

И каждый из них понимал, что это только начало.

Павел медленно снял очки, вытер лицо ладонью и, не оглядываясь, опустился в кресло за столом.

Сел тяжело, словно уставший от собственной роли. Он уже несколько дней нормально бодрствовал. Понимал, что его действия могут быть преданы изменой.

Симон следил за этим движением внимательно, не меняя позы.

Он все еще полусидел развален, но теперь выше глазами.

Впервые за этот разговор Гетман был ниже.

V-III. ВОПРОС ОРИЕНТАЦИИ

Павел не выдержал. Сорвался внезапно, как подстреленный:

— Отчего же ты не пришел, когда я звал тебя?! — голос хрипкий, але все ще намагається тримати форму.

— Но я же предлагал вам министерский портфель!

(фр. Я же предлагал тебе портфель министра!)

Симон не шелохнулся.

Тот же силуэт, та же нога, что болтается в воздухе.

Только взгляд стал более спокойным, холодным.

— Я не мог быть с немцами, — сказал тихо. — Я еще с шестнадцатого года говорил: они проиграют. Я видел их в работе.

Курил, не торопясь, будто объяснял ребенку.

– Ты этого не слышал. А теперь мы будем пить этот союз десять лет, если хватит страны.

Скоропадский смотрел прямо перед собой, не моргая.

Сжал кулак, но ничего не сказал.

Пальцы побелели, ногти вонзились в ладонь.

Он хотел ответить, но вместо слов только короткое, хриплое дыхание.

Симон видел это. И на мгновение остановился — как охотник, чувствующий добычу.

Затем медленно выпустил дым в сторону.

– Вот видишь, Павел, – тихо, без улыбки. – И все равно не понял.

V-IV. ИНТИМ

Скоропадский вдруг вздрогнул, начал ерзать на сиденье.

Симон это заметил.

Голос прорезал тишину, как трещина в стекле:

— А ты… ты же просто извращенец!

Ты... Ты спишь и с женщинами, и с мужчинами!

(нем. Ты е**ся [аналог англ. глагол. f*ck] и с женщинами, и с мужчинами!)

Луна отбилась от стен, и стало слышно, как оседает пыль.

Симон не шелохнулся. Потом коротко, почти неслышно хмыкнул.

И разразился смехом. Глубоким, подлинным, от пуза.

Дым клубами поднялся вверх, закрыл лицо.

Смех раскатился по комнате – не злой, не истерический, просто искренний.

Он хватал воздух, вытирая глаза, еще посмеивался сквозь зубы.

Вдруг обрыв.

Тишина.

Он наклонился немного вперед, спокойно, ровно посмотрел Павлу прямо в глаза.

— Допустим, так.

(фр. Пусть так).

Так это недостаток или преимущество?

Гетман замер, взгляд метнулся в сторону.

Не нашел, куда бежать.

Только втянул воздух и отвел глаза.

Перегнул?

Проиграл?

Симон откинулся назад, на спинку дивана, затянулся снова, медленно, с удовольствием.

Улыбка возвращалась, уже без веселья, холодная, как лезвие.

— Думаешь, я не знаю, почему ты тогда меня бросил в камеру для криминалов? — сказал ровно, словно вспоминал.

— Ты мстил.

Подло. По-крысиному. Безоружному человеку. Напомнить тебе, что я сам сдался?

Сидел без статьи?

Но меня и в камере боялись.

Били по спине. Больно.

Но в масках.

Чтобы не дай Бог, я кого-то не запомнил.

Он выпустил дым и посмотрел прямо в лицо Павлу.

(Пауза.)

– Мне рассказали… как ты смотрел на Максима.

(Игриво).

– Что ты за веселые картинки видел, fantasmeur (фантазер)?

Так скажите мне... он вас поддержал?

(нем. Ну признайся, у тебя же тогда стоял?)

(Симон снова переключился в серьезный тон).

– Ты же Максима своим глупым взглядом унижал.

Он твой лучший дипломат.

Был.

(Снова в шутку)

- Так расскажешь мне, я хоть знать буду, что я умею делать в постели?

Симон посмотрел на Павла серьезно, будто действительно ожидал описание этой парной акробатики.

У Гетмана побледнело лицо, он надеялся на его видение никто не понял.

Открыл рот, глотнул воздух, но слова не складывались.

Сжал кулаки, попытался вернуть себе тон власти:

— Лучше б ты следил, как твой шер ами Винниченко…

Он позволил большевикам изнасиловать его!

(шер ами – милый друг, фр.

нем. Отдался большевикам!)

— выплюнул наконец, с прижимом, будто швырял грязь.

Симон опустил руку, смахнул пепел на пол.

Глаза потемнели, но голос остался спокойным.

– О, да я вижу! Все еще умеешь кусаться.

V-V. ОТКАТ

Петлюра прижал сигарету о подставку. Поднялся.

Хватит.

Надо заканчивать этот цирк.

Ставь у окна.

Выпрямил спину, хотя она до сих пор болела от избиения. Под одеждой синяков не видно.

Голос изменился: стало ясно, тихо и холодно, как приказ.

– Теперь серьезно, – сказал он. – Твои дни заканчиваются. Как хочешь, чтобы завтра Киев не горел — не сопротивляйся. Позволь этот съезд. Пусть люди сами переизберут власть.

(Пауза).

- А по Володе: знаешь что-то такое, чего я не слышал - выкладывай.

— на этих словах Симон вплотную приблизился к гетману. Смотрел сверху вниз. Глаза в глаза.

Был настолько близко, что Гетман должен был почувствовать тюремный запах, окутывающий его одежду и тело.

Скоропадский был занят новым мнением. Та двойственность, о которой говорил Симон, оказалась не слабостью, а силой. Гибкость.

Адаптивность.

Пробежала короткая пауза.

Оба знали: стоят на грани.

Симон посмотрел тихо:

– Я тебя выпущу. Со всеми кладами. Не лей лишнюю кровь. Пожалей своих ребят.

Ребят…

Скоропадский поднял голову, у него оказался готовый жест – но слова вырвались сами, как последний вызов:

— Петлюра, ты опоздал. Завтра я подпишу закон про автокефалию украинской церкви.

— А потом, днем позже, оглашу союз с россией. С Красновым. И новый кабинет.

Симон не дрогнул.

Это не было новостью.

Он положил руку на спинку кресла, где сидел Павел, еще раз посмотрел на гетмана и сжал губы, как человек, фиксирующий факт.

— Alea iacta est, (лат. жребий брошено), — коротко ответил он.

У стола что-то шуршало на протяжении — тот же лист, засохший, с пятном чернил.

Симон остановился на мгновение, посмотрел вниз.

Миском сапога подтянул бумагу к себе.

Потом – медленно, вкусно, грязно – наступил.

Черный сапог совершил два проворота на бумаге.

Темный отпечаток по буквам.

Павел заклял. Не двигался.

Это он сам не поднял, не выбросил, не переписал.

Как-то решится.

Просто застыл в той же позе, глядя куда-то через Симона.

– Значит, все, – сказал Симон почти беззвучно.

И только после этого вышел.

******

В коридоре пахло металлом и смазкой. Вероятно, чистили скрытое оружие.

Оля стояла у выхода без сумки. Шляпка. Пальто. Пустые руки. Тонкие перчатки.

Шагнула навстречу — молча, без слов, поцеловала его просто, коротко. Она только за этот день дважды с ним простилась. А что говорить за эти недели?

Он обнял ее, вдохнул запах города.

Поцеловал в ответ. Поправил волосы. Выровнял ей воротник.

Голос спокоен, ровный, как отчет:

– Я уезжаю. К Володе.

Оля ничего не сказала.

Глотнула воздух и слегка кивнула.

Он вышел в холод, в тонкой куртке, а она осталась стоять - с пустыми руками и ощущением, что теперь сумка, отданная нищему, была малейшей потерей.

> МОНОГРАФИЯ.

Об этом разговоре есть только одно свидетельство, из переписки А.Петлюры о трехчасовом разговоре мужа в кабинете Гетьмана. Конечно, простое отпущение на свободу под честное слово не длится 3 часа.

ЭПИЛОГ

Зима 1914/1915

Западный фронт 1й мировой

Варшава

Состав шинелей, бинтов и подотчетных медикаментов.

На дворе еще светло. Обед.

Однако на столе мигает керосиновая лампа. Желтое пламя трепещет, разносит вонь йода и спирта, тени длинные, перекошенные. Воздух горький, как в лазарете. Сырость и дым.

На подоконнике вывернута кожаная сумка. На ремне.

Рядом открыта металлическая коробка, внутри стоит несколько ампул и лоскутов ваты.

На пожелтевшей бумажке:

————

Аптека им. Я. Борковского - Варшава

для С. Петлюры.

Для индивидуального употребления,

строго по рецепту.

2% M o r … [далее затерто пальцем]

————

Симон сидит на краю письменного стола, раскрытый в шинели, на несколько размеров больше, чем нужно. Немного склоненный назад. Оперся на правую руку. В левой сигарета между пальцами.

Пуговицы на шее и галифе расстегнуты, воротник вывернутый. Глаза мыльные, мутные, словно затянутые тонкой пленкой, зрачки почти отсутствуют, не ловят свет от лампы. Радужки серые.

Смотрит сверху вниз, взгляд скользит по Володе, идет дальше — на ящики с флаконами, а потом вдруг зевает, выпуская дым вверх.

Володя тяжело поднимается, опершись ладонью о стол. Зацепляет край симоновой шинели.

Опускает лицо, разжимает губы. С губ медленно стекает беловатая слизь, оставляя прозрачный след на коже.

Крапает на грязный пол. Черные глаза Володи внимательно смотрят на пятно.

Отряхивает колени. Достает из кармана измятую ткань, вытирает усы, влажные уголки рта. Приглаживает жесткую черную челку. Мгновение смотрит на Симона.

Далее уставляется в пятно. Она не впитывается. Бросает салфетку. Растирает сапогом. Задвигает ее глубоко под стол.

Симон бросает косой взгляд. Как обычно. Колена-салфетка-чел.

По сценарию.

Поднимается торсом. Застегивает маленькие пуговицы на галифе.

Один, другой, третий.

Выдыхает дым вверх.

— Все то же самое. Без меня не можешь кончить, а со мной рядом не можешь даже встать.

- сказал тихо, почти нежно.

Подвигал стопами в сапогах.

Пауза.

— Напомни, что ты приперся сюда, Володя?

Тот резко шлепает по оконной ручке. Форточка с грохотом открывается внутрь. Колючий холодный поток прорывается в комнату, белый снег сыплет, пламя лампы мигает. Одна ампула в коробке рушится.

Симон тотчас же сводит полы шинели друг на друга, закутывается, как в кокон. Лицо бледное, глаза водянистые. Он зевает и смотрит в потолок.

Задумывается, спрашивает:

- Есть будешь? Есть сало из дома. И сухари к чаю. — обыденно, как хозяин.

## #35. Директория

ПРОЛОГ. ПРЕДЫДУЩИЙ СЕЗОН

1900 р.

Полтавская Семинария

Здание кипело, что этот котел. Мало пилястры не репали. Ребята летали с тряпками, передвигали парты, кто-то везал мастикой по полу.

Ректор поглаживал бороду:

– Такая честь.

Бывший наш преподаватель, ныне писатель и лингвист — Левицкий, Иван Нечуй-Левицкий, подарит нам лекцию о славянских языках.

Ребята ждали. Сам Нечуй. У них.

******

Трудные шаги по паркету.

У Левицкого лет 60. Седой, сухой, в хорошем сюртуке, с тяжелыми веками и внимательным, усталым взглядом.

Пришел немного раньше.

В зале – пусто.

Только один парень.

Худой.

Черная ряса. Белокурая челка.

Взгляд без страха.

Левицкий остановился у кафедры:

– А где слушатели?

– Не знаю, – ответил парень. — Может, пошли искать кого-нибудь поживее.

Профессор поднял брови.

- Господин, вы наш кумир. Расскажите не обо всех славянских языках, а об украинском.

Тишина, как лезвие. Левицкий щелкнул ногтем по стакану, поставил на стол папку:

- Что же о ней рассказывать... загрязненная, испорченная галицизмами. Как ваша, юноша. Москали ее не признают как отдельный язык.

******

Набился полный зал. Профессор испугался даже шуршать об украинском.

Вел лекцию на русском.

Чтобы без последствий.

Это не нужно.

Лекция длилась.

Долго.

Все скребли перья. Лишь одна голова с пепельной челкой не сводила глаз с профессора.

Выступление уже катилось до завершения.

Парень встал.

Начал аплодировать.

Громко. Позёрски.

Хлопал над головой.

Сбил профессора.

Улыбнулся углами губ:

— Так что? Язык недоделан? Засорена? Кем? Франком? Она дышит, пульсирует. Растет, берет у себя и из Галиции, и из Полтавщины. Это хорошо, профессор. Она двойная. Поэтому сильная.

— Да вы, молодой человек, еще начните защищать того Грушевского. С его извращенным языком! Галицкая – тяжелая и нечистая! - взорвался Левицкий.

– Я преподаю двадцать лет! Может, вы считаете, что галицкая такая же украинская, как наша?

Парень не повышает голос:

— Вы вообще тянули царский московский язык. Чужу. Наша, живая, всегда нечистая. И да. Галицкая не меньше украинская, чем полтавская!

Левицкий краснеет, делает несколько шагов к двери, вдруг достает блокнот и карандаш.

– Как вас зовут?

- Петлюра, - отвечает тот. – Симон Петлюра.

Профессор бросает колючий взгляд. Выходит.

Парень остается.

******

Киев

30 марта 1918 года.

Дегтяревские богадельни (дом престарелых, Лукьяновка).

Комната для одиноких стариков.

Бутылка с тухлой водой. Грязное окно, едва льется свет.

На панцирной кровати сухой дед под одеялом. Торчащий гипс. Переломанная нога.

Дверь скрипит.

На пороге русый человек в штатском, лицо узкое, глаза спокойны.

Садится на край кровати. Наклоняется к старику.

- Помните меня, профессор? Петлюра… Вы же меня в 12 вспомнили в книге. Как буйного невежда.

Старик открывает глаза, дышит свистом, что-то бубнит, губы шевелятся.

— Вы десятилетиями насаждали русский язык. Смешно. Но я все сделал. Чтобы вас помнили за "Кайдашеву семью".

Пауза. Симон поправляет одеяло.

— Остальное не важно.

Выходит.

В комнату тянет дымный сладкий дух весны.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Это верно. И. Левицкий преподавал рус. язык (в Полт. семинарии, Польше, Кишиневе). Был рупором русификации. Боролся с галицизмами.

С. Петлюра упомянут в "Кривом зеркале украинского языка" (1912) за опасную языковую двойственность (3 раза).

В этом труде рядом стоят имена Петлюры, Винниченко и Грушевского.