Киль упал в сутки.

Берлин через пять. Все.

9 ноября 1918 г. рейхсканцлер Баденский объявил отречение императора. Они вместе с Вильгельмом убегали в Голландию.

Второй райх кончился. Как и тысячелетняя германская монархия.

******

Дальше хуже. Конец войны.

11 ноября - в вагоне посреди леса Компьенское перемирие. Миллионы жертв ни за что.

******

За Германией посыпались Габсбурги.

Венгры, хорваты, чехи — хватали вещи и сбегали с корабля.

Началось это в октябре.

Шестнадцатый Карл I попытался спасти империю федерацией.

Да.

Смешно.

17-го — венгры разорвали унию.

28-го родилась Чехословакия.

31-го - Революция астр, или хризантем, в зависимости от перевода (Венгрия стала демократией).

А потом пришел ноябрь. Швы, столетиями державшие имперские штаны, треснули.

13 ноября император Карл отрекся.

Австрийский император стал частным лицом.

I-II. СВОИ ТОРГАНЫ

А украинское государство?

Гетман?

Царский муштрованный генерал оказался несостоятельным к гибкости и эластичности.

Играл в империи, а их больше нет.

Устроил встречу с атаманом Красновым. Коньяк. Сигары. Обещания бить красные.

******

Оппозиция.

Чем она занята?

Еще держалась берега.

Петлюра сидел. Винниченко не решался. Шаповал чистил оружие. Стрельцы верили, что Гетман не пойдет на измену.

УНС решает:

созвать Конгресс левых партий.

Мирно переизбрать власть.

Без крови и баррикад.

Ефремов и компания верили, что так можно. Даже Никита молчал.

Но нет.

Гетман сорвал все.

Планируемый на 17 ноября Конгресс отменен.

Пять министров от УНС (те же, с Максимом Славинским) были все против.

Уйдут в отставку. Пусть. Несколько дней.

А дальше Гетман идет в пике.

Объявляет:

Военное положение в Черниговской, Киевской, Полтавской области.

Запрет собрания.

Цензура всего.

Закрытие украинских изданий (русским зеленым светом).

Газеты в белых пятнах.

Или вообще сожжены.

Всех кто против – В БАН. Некоторых в Лукьяновке.

Киев дышит тяжело.

Сидит на пороховой бочонке.

II. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

1-12 ноября 1918 г.

Максим. Он все знал.

Раньше других.

Наработанные контакты.

Осознал: москали уже в Киеве. Краснов прибыл не с открытками, а с уговором.

Соглашение не ново.

Она его же собственная, только извращенная.

Летом Максим сидел с ними за столом. Дипломатическая миссия. Те же люди, те же рюмки, фразы о "общей борьбе с большевиками".

Летом верил, что это против красных. Работал во благо Гетманского государства.

Теперь видел: все наоборот. Заговор с белыми открывает путь ленину.

Гетман продался. Антанта молчит.

Немцы упаковывают чемоданы. Россия входит в Киев. Сначала двуглавой курицей, а потом серпом и молотом.

Максим держит язык за зубами.

Официально еще министр.

Формально человек правительства.

На самом деле — чужд этой власти.

Лыжащая зад белой россии.

Каждый документ пахнет предательством.

Он был в тюрьме.

Видел тело. Которому мстил глава государства.

Симон лежал бледный, едва дышал.

Сказал Максиму тихо:

“Увидишь, что они тянутся к москалям – передай Шаповалу.

Без шума. Сам факт.”

Максим сообщил.

Теперь.

Как говорил Симон.

"Дон в Киеве. Краснов с Гетманом. Будет союз".

А дальше глухая ночь.

В кабинете тишина. Лампа.

Декларации и приказы Бессмысленно.

Максим сидит один.

Дым из пепельницы.

Завтра его выгонят.

Или арестуют.

Или уничтожат.

Неважно.

Главное он сделал.

Передал.

Украину и Симона он не изменил.

> СКОРОПАДСКИЙ, Воспоминания:

“Для офицерства русскою я должен был немедленно объявить федерацию, так как мне уши прожужжали, что весь офицерский состав станет горой, ради России, за гетманскую Украину.”

(*словом русского офицера можно подтереться в туалете. Они просто плюнули гетману в лицо).

III. СУМКА

12 ноября 1918 г.

Бумага пришла утром. С печатью и подписью.

"Петлюра С.В. подлежит увольнению. Семье разрешено встречать".

Она перечитала дважды, не поверив.

Потом собрала сумку – теплые вещи, белье, хлеб с колбасой. Банка с горячим чаем закутала в шарф.

Ту же сумку, с которой уже дважды ездила на Лукьяновку.

Первый раз он даже не открыл глаз. Второго сидел, бледный, слабый, но улыбнулся. Пил чай.

Она тогда сказала: "Скоро уже, Симончик. Вот увидишь." Ничего не ответил.

Сейчас должна быть третья поездка. Убирать домой. Не могла поверить, как пережила неделю неизвестности. Думала, уже вдова.

Трамвай шел долго.

Звенел, выносил душу.

Несколько километров Олюньцы показались бесконечностью.

Киев дышал льдом и молчал.

А на Лукьяновском рынке люди разговаривали.

О войне, которая кончилась, и о том, что будет.

О соединении с россией.

О том, стоит ли скупать соль и спички.

На проходной ее встретили сухо.

Часовой позвал начальника. Тот пришел не сразу, расстегнутый, безразличный.

Посмотрел на бумагу, потом на нее.

— Его тут нет, — сказав коротко.

— Забрали на машине. Может, во дворец. Я-то почем знаю.

Больше ничего не объяснили.

Сумку не приняли. Оставить не разрешили.

Оля вышла за ворота.

Стояла, пока не замерзла.

Потом пошла на остановку — с той же сумкой, с чаем и теплой шапкой Симоновой.

А потом засмеялась. Вчера из шишек домой вернулся рыжий хвост, Марек. Изорван, но доволен. Значит, и Симон будет дома.

Проехала свою остановку. Вышла из трамвая на Бессарабке. Отдала сумку нищим. Решила уехать во дворец. Ждать мужчину там, в приемной.

IV. ЗА спиной

Середина сентября – до 12.11.1918 г.

Он давно понял, что нейтральная позиция больше не существует.

Или россия, белая или красная.

Или Польша, но она под вопросом. Шатается.

И каждый выбор воняет. Изменой своих.

Гетман тянул к белым,

к той же царской россии, от которой все убегали, как от черта.

Симон сидел. Армия без головы.

Стрельцы бродят. Болбочан его презирает. Шаповал… тот только и ждет своего Васильевича [Симона]. И до Михновского еще дышит. Такое.

Володя чувствовал себя голым. Остался тем, кто должен решать. За всех. Ему это не нравилось. Он не Симон.

Когда он возглавил Украинский национальный союз, это выглядело естественно. Никто не умел говорить так, как он. Формулировал четко. Громко. Как и должно делать оппозиция.

Но все почувствовали: с его приходом

центр исчез. Страну качнуло влево.

Он не верил в Гетмана.

Но и не питал иллюзий относительно себя.

Еще немного — и все это Украинское Государство упадет, если не опереться на кого-нибудь посильнее.

Немцы и австрийцы разбежались.

Антанта не видит Украины, только Польшу.

Красные — единственные, кто имеет рычаги. Володя всегда чувствовал силу нутром.

Они организованы. Жестокий. Свои по крови идеи. Не за Белую гвардию.

Начались переговоры. Раковский и Мануильский делегаты из мирных комиссий, но каждый в Киеве знал, зачем они на самом деле.

Разговор был короткий:

– Вы хотите сбросить Гетмана?

- Хочу спасти государство.

– Тогда мы поддержим.

Пообещали признать порядок, который установит новая власть. Республиканская.

Не вмешиваться.

Не совать войском.

Помочь отвлечь гетманцев.

Володя кивнул.

Это звучало честно.

Впервые за долгое время он почувствовал, что не говорит в пустоте.

УНС не в курсе.

Все держалось на нескольких людях.

Он понимал риски, но другого пути не было.

Вариантов не было вообще. Либо Деникин, либо эти.

Володя уверен: Шаповал все знал.

От этого отброса не укроешься.

Он видел документы, слышал разговоры.

Не остановил. Не возразил.

Просто молчал.

Володя толковал это молчание:

Шаповал не враг.

Просто аккумулятор – держит все,

что сказано и Симоном, и им самим.

Выдержит до момента, когда нужно будет действовать.

Если бы Володя имел армию,

он не звал бы большевиков.

Но он сам ее развалил. Зимой. Своими руками. Когда вытолкал Петлюру из кресла министра войны.

Ибо… потому что были причины…серьезные…

Итак. Володя имел только слова.

А ими города не возьмешь.

И в этой стране теперь слушали только тех,

у кого есть штыки.

V. ТРАНЗИТ

12 ноября 1918 г.

Дворец Гетьмана, Киев, Печерск

V-I. ДИСПОЗИЦИЯ

Кабинет был тёплый, затянутый табачным дымом.

На столе чернильница, печатная машинка, куча бумаг.

Гетман стоял, как школьник у доски,

оперся на край стола, в руках — лист, с которого диктовал. Мизинец брезгливо оттопырен, держит лист за угол.

— “Заключенного С. Петлюру освобождено из-под стражи под слово чести, что он не посмеет примыкать к сговору против Гетьмана…”

Голос ровный, но руки едва заметно дрожат.

Секретарь склонился над бумагой, спешно записывал.

На красном бархатном диванчике у окна Симон. Лежит. Вдоль.

В сентябрьской немного потрепанной черной кожаной куртке, смятой рубашке. Черные тонкие высокие сапоги.

Привезли. Только из Лукьяновки.

Одна нога согнута коленом вверх, вторая свободно болтается, ритмично качаясь в такт его мыслям.

Рука на спинке дивана, другая тянет папиросу между тонких пальцев.

Дым стелется между ними, садится на светлый китель Гетмана.

— “...а также будет делать все от него зависящее дабы сей сговор не имел места быть…”— дочитав з аркуша Скоропадський.

Тишина.

Симон провел тыльной стороной ладони по бархатной спинке.

Медленно втянул дым, выдохнул вверх. Полные губы на мгновение замерли на выдохе.

Поднял голову, даже не взглянув прямо:

– Ты сам хоть в это веришь?

Секретарь вздрогнул, чернила капнули на лист.

Гетман взглянул на него сначала — долго, потом глухо бросил:

— Пошел вон.

Парень поднялся, метнулся к двери, захлопнул ее за собой.

Гетман еще мгновение стоял, вытер лицо платком.

В комнате осталось двое.

Упала тишина.

V-II. ОБСТРЕЛ

Лист, с которого диктовал Гетман, скользнул из руки.

Упал на пол, коснулся ковра.

Павел наклонился, будто хотел поднять, но остановился.

Ладонь повисла в воздухе, нерешительная, как его власть.

Симон заметил это.

- Ну что, - тихо, - гнешься или придумываешь новую легенду?

Павел выпрямился, ничего не ответил.

Лист остался валяться под столом.

Петлюра не двигался по туловищу.

Только болтал ногой.

Диванчик под ним застенчиво стонал.

– Хорошо. Да будет о честном слове…

Ты серьезно?

После того, как отправил меня на пытку, как вшивого пса. Это твой аристократизм, генерал?

Павел дернулся.

— Петлюра, не тебе разевать пасть на офицеров. Ты вообще никто в армии.

Симон не среагировал. Промолчал минуту. Добавил:

- У меня есть звание. Полковник русских императорских войск. Просто я его не вываливаю из штанов на каждом шагу.

(Пауза).

- Alors, écoute-moi bien, ton Altesse Sérénissime. (фр. А теперь слушай меня, твое Превосходительство).

Видно было, что Симон подбирал слова, словно нанизывал бусины.

– Ты прячешься в этой золотой раковине, – сказал и обвел рукой комнату, намекая на показательную роскошь. — И думаешь, что управляешь государством.

Голос ровный, немного усталый.

– Ты глухонемой. Народ тебя не слышит. Не желает. Не верит. А ты закрыт к людям.

Гетман проглотил воздух, кивнул про себя, как в служебный отчет.

– Окружил себя москалями, – продолжил Симон. — Не местными даже.

Беглыми.

Накидывающими пятками из россии. "Вот вам мое правительство!".

Кланяйтесь и целуйте ножки. Да?

Они не справились там и пришли здесь сыпать свои экспертные мудрости, которые копейки не стоят.

Гетман наклонил голову, сдвинул пальцем пепел с сигары.

Молчал.

– Ты не построил армию, – Симон пустил дым сквозь зубы, смотрел просто.

Продолжил на немецком.

— Потому что ты обделался от страха разозлить эту проклятую немецкую руку, которая у тебя в заднице.

(нем. Потому что ты обсырался из страха разозлить ту проклятую немецкую руку, которая торчит у тебя из задницы).

— А то вдруг разгневаются и лишат тебя власти. Теперь, когда они сбегают с корабля, ты утопаешь за ними. Ой только!

Симон поморщился, стрельнул в гетмана взглядом.

– Разве нет?

Павел сжал губы, хрипло:

- Je reste le chef de l'État! (фр. Я все еще глава государства!)

Симон чуть усмехнулся.

- Какой l'Etat, Павел? Твоей, на немецких штыках, уже нет. Есть пустая скорлупа. И ты с ней в зубах.

Он смотрел, как каждое слово медленно ложится на Гетмана, как камень ко дну. Скоропадский будто держался, но глаза изменили: короткий блеск злобы, потом пустота.

– Ты же отверг тех, кто мог тебя спасти, – продолжил Симон. - Правых,

центристов,

даже Михновского.

Они не сосали... ваши благородные пальцы, разумеется.

(фр. Они не сосали у тебя… твои светлейшие пальцы, конечно.)

Они сказали правду.

Скоропадский поднял голову, стиснул челюсти.

Петлюра умышленно выводил его из равновесия.

Впервые взглянул прямо — резко, резанул воздух голосом:

— А ты думаешь, что понял ce peuple stupide (фр. цей тупий народ)? Интересно, что же ты бы делал, будь эта самая “влада” у тебя в кармане?

Симон снова втянул дым, поднялся туловищем, наклонился вперед,

еще мгновение – и казалось, он скажет что-то резкое.

Но только усмехнулся, уголками губ:

— Думаю, не стал бы бояться собственного народа.