> ВОСПОМИНАНИЯ П. СКОРОПАДСКОГО (1919, писал рус. языком).:

В разговоре [з кайзером] я высказал мысль: царь может лишь тогда отказаться от власти, когда все средства уж исчерпаны. Моя фраза врезалась в голову императора. В ноябре он указывал на то, что не имеет права отрекаться и что на этом настаивал гетман.

II. КОВРОВОЕ ПОКРЫТИЕ

5 октября 1918г.

перехр. Институтской/Левашовской

Резиденция Гетьмана П. Скоропадского

II-I. АКТОРЫ

Большой зал. Лакированный паркет с мербау. Предшественник, русский губернатор, знал толк в дереве.

Продольный дубовый стол тяжелый, темный. Мокрый черный отблеск лака. Стулья в обивке с подлокотниками вдоль по обе стороны. С торца кресло Гетмана.

Каждый метр букета роз, подпоясанные сине-желтым шелком. Кристалл с водой, серебро для пепла. Тяжелый бархат на окнах. Золотые кисти.

театр власти.

Пусто. Заседание сейчас начнется. Несколько девушек расставляют стаканы. И салфетки.

Гетман не желал. Его заставили принять этих ничтожеств.

Переговоры с оппозицией.

Социалисты всех видов.

— Вы должны. Нам нужно национальное правительство. С этим… как его там зовут… Петлиурой.

(нем. Вы должны. Нужно национальное правительство. С этим… как его… Петлюрой.) —

Сказал генерал Гренер.

Ему не отказывают.

Павел кивнул.

Список ожидаемых гостей.

Будь им неладно.

Винниченко – социал-демократ.

Шаповал – социал-революционер.

Ефремов, Швец, Макаренко, Андриевский (массовка).

Еще и Чикаленко плюс кандидаты на министерские портфели: Стебницкий и Славинский.

"Полная деструкция", подытожил Гетьман, зайдя в свой кабинет перед встречей.

II-II. ПРЕЛЮДИЯ

Павел дернулся.

В его кабинете в кресле посетителя сидел Максим Славинский. Уверенно, как дома.

Что себе позволяет этот деревенщина из Киевщины?

- Sans Symon, rien ne peut tener. (фр. Без Симона ничего не удержать). Он лучше, что сейчас есть. – сказал дипломат.

Грязный извращенец.

Павел сжал губы.

Хотел ответить, но в горле застряла тишина. В нерве Гетман совсем не мог на украинском. А оставаться спокойным рядом с этим [гетманская цензура] он не мог.

За плечом Максима поднялась тень Петлюры. Спокойная, неподвижная.

Взгляд прямо у Гетьмана. В черной вышиванке. С пепельной челкой.

Павел махнул головой.

Призрак, исчезни!

– Пойдемте, господин Славинский. Нас уже ждут. – отвернулся. Не хотел встретиться глазами с призраком.

Вышли из кабинета.

II-III. ВХОД ДЕЛЕГАЦИИ

Зал готов. Аромат роз растекается в воздухе.

Генерал Гренер сидит в торце стола, по правую руку от пустого кресла Гетмана. Власть.

Донцы сбоку, под стеной, с блокнотом. Не за столом. Просто как свидетель.

Дверь трещат. Репают.

Первыми заходят Шаповал в сером твидовом пиджаке, волосы неуложенные, чуждый блеску;

дальше Ефремов, Швец, Макаренко, Андриевский — как фон, подвижный, но без голоса.

Следом Чикаленко важно, за ним Стебницкий.

Винниченко последним. Договорился после заседания провести агитацию одной горничной. Черный костюм, белые манжеты, золотые часы.

Пауза.

Входит Гетман. За ним Максим Славинский в строгом темно-синем костюме в клеточку.

Павел садится рядом с Гренером.

Максим крайний в ряду.

А над ним снова призрак Петлюры. В черном. Оперся костяшками на стол.

Кроме видения Симона, у Гетьмана была еще одна проблема.

По-украински он так и не может свободно. На русском с этими клоунами нежелательно. Родной французский будет оскорблением для Гренера.

Так что немецкая.

II-IV. ВЫСТУПЛЕНИЯ

Винниченко рвется первым. Театральный тон, пафос, бьет себя в грудь:

- Простые люди ждут! Мы требуем министерства! Не допустим засилье русские в правительстве! Кабинет Украинского государства должен быть из украинцев!

Слова сыплются, как плохая агитка. Павел скривился. Что писатель знает. У россиян есть опыт работы "на великое государство". Надо пользоваться.

Шаповал молчит. Едва заметна улыбка. Он уже там, в Белой Церкви, с Евгением. Этот фарс его не интересует.

Ефремов говорит ровно, по-настоящему. Хочет понимания, хочет расширить представительство.

– Наше место – не против, а вместе, – его голос звучит трезво.

Последним поднимается Максим.

— Украине нужно национальное правительство. И новый военный министр. Выпустите Петлюру. Немедленно. И решайте земельный вопрос.

Контраст с Володей режет глаз.

Гетман смотрит на Славинского.

Призрак Петлюры молчит. Но присутствует.

Донцов тихо фиксирует каждое слово.

Гренер — молчаливая железная ось, через которую все реплики звучат на немецком.

II-V. ГЕТМАН

Гетман сидел, слушал.

Перед глазами крутился образ: что было бы, если бы Винниченко дорвался к его креслу силой.

Страшно.

В сто раз хуже, чем Петлюра.

Пусть даже извращенец. Но умеренный.

Ефремов? Еще более спокойный. Но кто его знает в народе? Никто. Их имена для массы – пустой звук.

Павел записал:

Писатель = балаган и хаос.

Петлюра = шанс и твердость. Мерзость. Но умеренный.

Запись закончилась. Павел понял. Лучше он выпустит его сам. Чем немцы. Или простые люди вызволять пойдут.

Выпустит.

Но… потом.

II-VI. РЕШЕНИЕ

Гетман произносит решение:

— Все ваши министры входят в состав правительства. Кроме министра войны.

(нем. Все ваши министры входят в правительство. Кроме военного.)

Петлюру пока не выпускаю, он без портфеля.

У Шаповала дернулась губа. Едва сдержал смех.

— Und was hat Sie so zum Lachen gebracht? (нем. А что вас так рассмешило), господин Шаповал? – Павел спросил спокойно, но так, чтобы услышали все.

Никита откинулся, черные глаза сверкнули. Тон притворно-покорный, с насмешкой:

— Ваше ясновельможность, простите, я у вас сомневался. Уж был думал, выпустите. Sie verfolgen unbeirrt den Kurs zur Vernichtung des Staates. (нем. А вы крепко держите курс на уничтожение государства).

И стукнул металлической набойкой сапог по дорогому лакированному паркету.

Зал на мгновение замер. Володя расправил манжеты и улыбнулся. Win-win: портфели ближе, Петлюра сидит. Это заметил даже Павел.

Гренер выпрямился еще сильнее, Донцов записал фразу Шаповала в блокнот.

Гетман почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он молчал. Тишина в комнате стала тяжелее любых слов.

II-VII. ФАТУМ

Павел еще раз взглянул на Винниченко.

Пустота. Балаган.

Черный костюм, белая рубашка.

Пингвин из детской книги на английском языке, которую Павел читал своим дочерям.

Затем на Славинском.

Темно-синяя ткань глушила свет и сидела идеально. Дипломат склонился над листом, мелкие строчки бежали ровно. Рука замерла. Глаза поднялись, встретили взгляд Павла.

И тогда Гетман увидел невозможное: позади Максима Симон, охвативший лицо назад своими тонкими пальцами, блеснуло серебряное кольцо. А дальше коснулся его губами. Быстро, почти неслышно.

Нет-нет. Не подумайте.

Павел не такой. Он никогда извращениями не интересовался.

Не видел, как это происходит.

Но не мог остановить свое воображение.

Эти двое чего только не производили.

Как гимнасты из шапито.

Прямо здесь.

На столе. На стульях. Повсюду.

При всех.

Бесстыдники.

Павлу не хватало лексики, какого-либо из известных ему языков.

Но он не мог оторвать взгляд от Максима. С привидением. Павел пытался понять, кто командует.

“Они упивались сладостію взаимныхъ лобзаній, неистово стремясь къ вершинамъ божественнаго наслажденія…”

— вспомнилось Павлу из какой-то книги с розовыми сердечками на обложке.

От созерцания тех "лобзаний" Павлу стало плохо.

Заклял. Глаза округлились.

Ладони стали мокрые.

Легкая тошнота.

О Господи!

Вдруг кто-нибудь заметит?

Нет.

Нельзя.

Встряхнул головой.

Застыл.

Все в зале смотрели на него.

Никита сразу понял. Гетман сейчас видел совокупление своего дипломата и главного оппозиционера. Это было так смешно, что Никита едва держался, чтобы не упасть под стол.

Донцов тоже просек: читал компромат. Ему не смешно. Гетман не может отделить частное от государственного.

Остальные не знали причины, но заметили странную дрожь его Превосходительства.

Молчавший все время Чикаленко пристально вглядывался в глаза Павлу.

Глухо.

На Гетьмана навалился фатализм.

Понял: Симон его уже победил.

Хоть и за решеткой.

И только с этим осознанием призрак исчез.

Донцов для Телеграфного агентства:

«для большего сближения между гетманом и украинским гражданством найдена хорошая почва, и что такое сближение в скором времени осуществится».

> ПРИМЕЧАНИЕ. Текст Д. Донцова представлен дословно.

> ПРИМЕЧАНИЕ 2. В то время в доступе были только фотографии с обнаженными людьми (обоих полов), но без какого-либо взаимодействия. Следовательно, воображение Гетьмана не имело реальных прототипов. В 1910 г. 13 стран в Париже подписали соглашение о запрещении издания и распространения порнографических материалов.

II. БРЕДНЯ

Гетман не изменил себе. Снова опоздал на полжизни.

Совещание прошло 5 октября.

А Кабинет официально вступил в полномочия только 24-го (на бумаге – 19-го).

В тот день газеты писали мелким шрифтом:

Новый состав Кабинета министров!

Лизогуб остается премьером!

Правительство то же, только добавлено пять представителей от УНС:

— А. Вязлов — министерство юстиции,

- А. Лотоцкий - министерство вероисповеданий,

- М. Славинский - министерство труда,

- П. Стебницкий - министерство образования,

- В. Леонтович - министерство земельных дел.

Почему дипломат и переводчик Славинский стал министром труда – объяснить никто не мог.

Однако это не имело никакого значения.

Ибо все первые полосы изобиловали БОЛЬШИМИ БУКВАМИ:

ВОЙНА ОКОНЧАЕТСЯ!

В ГЕРМАНИИ — СКОРО РЕВОЛЮЦИЯ?

КАЙЗЕРУ КОНЕЦ!

Немцы скоро уйдут из Киева!

Новое-не-новое правительство никому не было интересно.

Петлюру не выпустили.

Никто не доволен.

Белая офицерня обиделась: даже эти пятеро украинцев стали костью в русскоязычном едино-неделимом горле.

На рынках.

На площадях.

Единственный вопрос: неужели Ленин и красные?

Тогда и сам Гетман наконец-то почувствовал, что земля под ним шатается.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Эти пятеро украинцев с портфелями продержались меньше месяца. Дальше их заменили россиянами. (те имели имперский опыт и отрицали существование украинского языка).

> ПРИМЕЧАНИЕ 2. Четыре дня после встречи с УНС, 9.10., в разговоре с предст. русских (белых) полк. Немного гетман заметил: “…я всегда был приверженцем федерации с Россией… Пришло время единого руководства из Петербурга”.

III. ПРОГРАММА ШОУ

Октябрь 1918

Константиновские войска. школа.

Б-р Л. Украинки, 25

Теперь Лицей Богуна.

Камера Симона.

Холод и пыль. На дровах экономят. Немцы шатаются. Не до обогрева политических заключенных. Уборка камер? Обойдутся.

Книги повсюду. На столе, на шкафу, на полу, на подоконнике. Густой запах старой бумаги, немного отсыревшей, бил в нос еще с порога.

Дверь скрипнула.

Оля вошла. Сбросила пальто, шляпку. Шоколадное шерстяное платье, пуговицы по пояс. Симон знал это платье – его не жалко.

Встал. Кивнул.

Оля бросила котомку. Остановилась.

- Обними.

Симон шагнул. Руки под лифом. Холодные ладони коснулись кожи. Остановился. Выдохнул. Глубже. В тепло.

Оля кивнула. Там.

Пальцы нащупали бумагу. Сложенный, маленький, как пол ладони. Есть!

Вытащил, сжал в кулаке. Лист теплый, пахнет Олей. Почерк Русовой. Симон знал.

Обнять крепче. Скважина в дверях должна видеть только страсть. Бумага уже в кармане.

- Как в прошлый раз? – прошептала Оля.

– Громче, – бросил Симон.

III-I. ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Симон отошел в угол, чтобы из щели ничего не было видно. Жена за ним.

Оля резко распустила белокурые кудри, сбила неряшливо, словно ее дергали за волосы. Провела ладонью по его голове — чуб торчал криво, как и полагается. Расстегнула его воротник, загнула одну сторону внутрь.

Он ответил резко: сжал ее лиф обеими руками, пуговицы треснули и покатились по паркету. Ткань разошлась, грудь вылезла наружу, наполовину обнаженная, сдвинутая в сторону. Зрелище было именно такое, которое должно было выглядывать из щели. Грязно и убедительно.

Оля приподняла юбку, стянула чулок с ноги. Оставила болтаться у ботинка. Панталоны пошли тряпкой на пол.

Осмотрелась из угла. Симон подготовился: стулья под рукой, кувшин и стаканы под рукой, бумаги разбросаны. Какой-то хлам.

Где он его взял?

Было чем бросаться и швырять.

Симон схватил ее за запястья, резко повалил на тахту. Узко, жестко. Неловко. Оля поерзала спиной, завертелась боком, барахталась, соперничая. Крики бились в потолок.

"Козёл!"

Всю жизнь мне избавил!

Кобель паршивый! — визг становился все громче.

Подушка полетела на пол.

Одеяло повисло на краю тахты.

Бумаги с шорохом разлетались по всей комнате.

Шум нарастал.

Симон подхватил ее, прижал к стене – теперь уже прямо посреди комнаты, в полном видном месте. Она визжала, рвалась, хватала все, что попадалось под руку: кусок ткани, обрывки книг, обитый угол стула. Отражалась как могла.

– Ненавижу тебя! Я все о тебе знаю! — Олюньця старалась по полной.

Стул глухо упал набок, грохот прокатился по комнате.

Кувшин ударился о стену, разлетелся, вода поползла по штукатурке.

Шум прокатился по коридорам, как набат.

III-II. КУЛЬМИНАЦИЯ

Оля визжала, захлебываясь воздухом: