Любители Климта. Полчаса о "Золотой Адель". Знаю одного. Импрессионист. Гения-писателя. Климта не любит. Говорит: буржуазная пошлина.

Наконец-то Максим вспоминает, зачем это все.

– Ну, все получилось. Могу вдохнуть. Верю в вас обоих.

И еще с улыбкой:

– Теперь я еще и сват. Успешный.

Он встает. Кладет мне руку на плечо.

– Завтра возвращаюсь в Питер. Жить можете у меня. Олень, ты же через два месяца едешь.

Выходит. Значит, у нас с ним есть еще ночь. Прощальная. Но мы решили год назад. Просто дел было многовато.

Остаемся вдвоем. С Олей.

Смотрю на нее. Она по мне.

Мила. Кругленька.

Такие глаза черные. А самая белокурая. Оригинально.

Могло быть похуже.

Намного.

******

Луна прогулок. Крещатик, Ботсад, университетские дворики. Книги, музыка, политика, шутки.

С ней любопытно. Максим вкус на женщин. Кое-как не была бы ему подругой.

Мы договорились: не публично. Тиснулись бы где-нибудь вместе — и Володя бы приперся. Из-за границы.

Жить у Максима не захотела. Я остался там один. А она с подругой.

Мы не торопились. Но время шло. Ей несколько недель в Москву.

Между нами ничего не было.

Я сомневался в себе. Никогда в жизни не был с женщиной дольше месяца.

Эти четыре года любовницы были, но только по работе. Может быть, я ей не подойду.

V-II. ПЕРВЫЙ РАЗ

Конец июня 1908 г.

Киев, ул. Владимирская, 16

Частная гимназия Жеребцовой.

Две недели до ее отъезда. Надо что-нибудь решать. Ушел в ее гимназию.

Каникулы в день.

Коридоры пустые, пух и пыль.

Золотая София в окне.

Главная улица. Владимирская. Главная гимназия.

Симон, возможно, главная твоя женщина. Приложись.

Кабинет рисования. Оля под лампой над работами, волосы узлом, очки, тре глаза.

Осматриваю реквизит. Стулья. Столы. Диван в углу.

Уже купила билет, но год отработала.

— Подожди, я тетради проверяю, — не поднимает глаз.

– Хорошо. У меня вечер свободный.

Прыгаю на подоконник, закуриваю. В окно. Дым вьется.

Оля что-то подчеркивает, пальцем сдвигает очки. Хорошо.

Сползаю. Тихо. Она вся в тетрадях. Я подхожу со стороны, присаживаюсь. Еще ниже. На колени. Уже под столом.

— Госпожа учительница… — дую ей в колени. – Мне бы пересдать.

Видит мои глаза из-под стола. Рассмеялась.

Я знаю, что она не целомудренна. Она знает, что я знаю. Максим предупредил.

— Симон, ты нормальный? — прячет улыбку.

- Совершенно. Учу новую программу.

Подползаю поближе, беру ее руку под столом, целую.

Бедра. Ох, эти панталоны.

Целую выше колен.

Дальше нет.

Она хихикает, щекотно. Нащупывает мой затылок, тихо: «Ты сумасшедший». Я – да, немножко.

Отвлек.

Спектакль нужно делать правильно. Не как Володя. Старайся, Симон.

Встает. Сдвигает бумаги от края. Я поднимаюсь. Становлюсь рядом. Она поворачивается ко мне корпусом, глаза блестят.

– Ну? - спрашивает.

Говорю: "Теперь практическая работа".

Садится на край. Беру ее колени, раздвигаю. Юбка на ней, блузка тоже, даже пуговицы не расстегнуты. Иду пальцами под панталоны.

Смотрю на нее.

Закрыла глаза. Дышит тихо.

А потом как у всех.

Дыхание сбилось, щеки налились, губы прикусили, пальцы судорожно держат край стола. Я держу темп, не тороплюсь.

По ее телу волна - видно, сводит плечи, дрожат шея, ногти режут лак столешни. Она вся напряглась и вдруг выдохнула, прижимая колени к моей руке, я не остановился.

Смотрел, как это накрывает ее снова и снова. Несколько книг рухнуло на пол.

Утешилась.

Открывает глаза.

Смотрю на нее, а у меня самого уже все стоит, тянет в живот. Она наклоняется вперед:

— Симон… а что мы делали?

- То, что все, - бормочу. У меня есть план продолжения. Ближе подсовываюсь, рукой держу ее за талию.

Качает головой:

– Нет. Волна эта. Что это?

- То есть?

– Ну что это такое? Как называется?

Я повис. Вынырнул Николай со своими вечными шутками:

— Но ведь тебе хорошо?

Растерянно улыбается:

– Я не знала, что так бывает. И в книгах не пишут… Почему?

Я смотрю на нее:

— Потому что половина браков развалилась бы.

Мы оба взрываемся смехом.

Меня рвало изнутри, в голове одно: диванчик. Стоя у нее не получится. Она уже получила первый раз – второй так не будет. Надо время и пространство. Думал.

Она спрыгнула, уперлась в меня животом. Проверила, хочу ли ее. Хочу ли вообще женщину.

– А теперь настоящая пересдача.

Повела меня к диванчику. Села расстегнулась, распустила волосы.

— Симончик… теперь твоя очередь. Как ты хочешь?

Меня прошибло от вопроса. Это же из-за Максима. Думаю, боялась что полизу не туда.

Все равно как.

Она легла. Я вошел. Без лишнего. У нее снова все было.

Я двигался ровно, слушал ее. И вовремя вышел – не у нее.

Лежали рядом. Тесно. Я чуть не свалился с того диванчика.

– Увидимся еще, – сказал я.

- Да, - ответила.

V-III. РЕШЕНИЕ

Июль 1908 г.

Киевская квартира М. Славинского

Две недели не виделись. Она закрывала дела. Я думал: не удовлетворил.

Жара. Стук в дверь. Я голый, едва успел штаны натянуть.

Оля. Смотрит прямо.

– Можно?

Значит, я все сделал как следует.

Метнулся к шкафчику: вытащил гренадин. Но нужен был лед. Взял миску, пошел на первый этаж. Сейчас вернусь, и будет.

Принес лед.

Олюня уже в одних панталонах, щеки горят, бутылка откупорена, цмулила из горла.

Заявила:

– Сейчас будет высокое искусство. Пойдемте в ванную.

Я стянул штаны, она панталон. Прихватил стопки и бутылку. Миску Олюня торжественно несла сама.

– Буду рисовать Климта.

– А мне как холст выставить? – смотрю на льдину в ее руке.

- Садись.

На изразце. Голые. Сидим напротив.

Окно приоткрыто, горячий воздух колышет занавеску.

Отхлебнули.

Касается льдом, ведет вниз по груди.

Поднимаюсь, все тает и течет. Еще одна льдина ускользнула, лязгнула о кафель, растаяла в луже.

Смеется, пытается "рисовать" какие-то климтовские круги, но льдины скользят, моментально тают. Вода растекается.

Жопами в мокром. Пряди ее волосы липнут к щекам. Бутылка пуста.

- Олюня... ну хватит...Давай в постель. Как нормальные люди.

Она бросила льдину в миску, вся распахнутая, мокрая, счастливая. Улыбнулась и протянула мне руку.

В спальне. Я лег на спину:

– Теперь ты сверху.

Колебалось. Спиртное получилось.

Что-то ее грызло.

Наконец села на меня. Сначала скованно, потом расслабилась. Дальше ее накрыло.

Я дал ей упасть на грудь, успокоиться. После перевернул, вошел сверху. Должен был выйти вовремя.

Затем. Тишина. Закрыла лицо руками.

— Я… думала, тебе противно. Я нехорошо. У меня круглая попа, живот…

Снова вспомнил Николая:

— Женщина без сраки — как деревня без церкви.

Вздрогнула, разрыдалась мне на плечи. Пробило. По-польски:

— Jaka ja głupia… какая же я дура… кстати, если сойдемся, выучи мой язык.

Я гладил ее мокрые волосы. Языки я учу легко. Меня сжимало внутри. Впервые за годы я хотел именно женщину. Всю.

Она вытерла глаза, улеглась. А потом тихо:

– Скажи… ты человек. А тебе нормально, что я над тобой?

Я посмотрел. Смотрю ей в глаза и говорю:

— Человек главный не от того, как он совокупляется. Главное, чтобы держал все в своих руках.

Видел. Это сняло с нее камень.

******

Она должна была ехать. В Москву.

В университет.

Я это знал с самого начала.

Теперь понял, что уже прикипел.

Не смогу без этой белокурой головы. Смеющаяся и плача как хочет. Она мне нужна.

Сказал ей прямо:

– Как будем вместе, у меня других женщин не будет. И долгих походок.

Она внимательно посмотрела:

— Значит, будут короткие?

Промолчал.

Не хотел лгать.

******

вокзал. День ее отъезда.

Сказал:

– Я решил.

Еду в Москву. Буду у тебя. Хочешь, сойдемся сразу. Нет — будем просто встречаться, как здесь, в Киеве. Но я буду жить в одном городе с тобой.

Ее глаза блеснули так, что все слова стали лишними.

> МОНОГРАФИЯ. С. Петлюра после знакомства с А.Бильской едет за ней в Москву, теряя должности в Питере и Киеве. Переходит на разные работы (бухгалтера и страховщика). В Москве возглавляет укр. колонию (землячество).

О. Б. учится в университете.

ЭПИЛОГ. ЛЮБОВЬ

Сентябрь 1918г.

Константиновские войска. школа.

Б-р Л. Украинки, 25

Теперь Лицей Богуна.

Камера Симона – бывший кабинет.

Стол, шкафы. Столбы из книг.

Умывальник с трещиной. Стул. Тахта.

Строго.

Он переводил германскую военную инструкцию.

Вошла Оля. С сумкой.

Улыбнулась:

– Василий вернулся. Завез малышку. Чешскую она уже знает, на этот раз привыкнет быстрее.

Симон поднял голову. Тепло прокатилось грудью.

Оля начала разлагаться.

– От зайчиков. Мальчику Симону.

Дюжина груш, тяжелых, спелых. Поставила их на стол. Строкой. Они упорно не хотели стоять.

Катились.

- От Никиты. Сказал: выйдешь, будет целая коллекция. Булькающая. Ты любишь.

Симон не сдержал смеха:

- Вот дурак. Я столько не выпью.

Оля подала футляр.

– Это от Максима. Волнуется. Говорит, ходил к гетману. За тебя. И еще уйдет. Когда он вернется от своего кайзера.

Симон осторожно вскрыл. Новые очки на заказ. Его размер, диоптрия.

Положил на стол:

— Обними его за меня.

Вытащила последнее. Вязаные носки. Одна серая, другая начиналась тоже серой, но довязана синей. Кособоки. Петли кривые.

– Это мое. Не умею я. Но теплые.

Симона проникло. Повел рукой по синей нитке, как золотое шитье.

— Как они хороши…

Тишина. Оля выдохнула.

Начала рассказывать все, что слышала.

Темнело.

Оставалась на ночь. Ночи становились холоднее. Грубую еще не топили. Разве что у немцев. Симона держали отдельно от остальных политических. Без статьи.

Надо ложиться. Они не раздевались. Холодно.

– Болит? — спросил Симон.

Оля вздохнула. Как обычно перед окончанием лечения. Больше всего ей хотелось скрутиться баранкой и чтобы никто не трогал. Вместо этого вынуждена моститься здесь.

Симон прижался к стене боком. Оля рядом, лицом к нему. Тахта узкая. Одеяло казенное. Стеганая.

Уперлась лбом в его плечо.

Он поднимает руку и пододвигает женщину поближе. Тепло к теплу.

Больше ничего.

Удивительная тюрьма.

Без статьи. С Олей. Без теплого одеяла.

Перед сном он говорит:

— В следующий раз одень что-нибудь, что не жалко.

Оля сквозь усталость:

– Что? Снова?

Ничего не ответил. Только удержал ее поближе. Чтобы не упала с тахты.

## #32. Гетман

ПРОЛОГ. ЛЕВЫЕ

Сентябрь 1918 г.

Август был жаркий. Под Гетманом горела земля. Немцы после убийства Айхгорна смотрели на него как на временного.

Искали заменителя. Тот сидел за решеткой под немецким караулом, пил чай. Переводил военные книги на украинский.

Сыпал фронт Великой войны. Немцев избивали.

Ножи в спину. Разведка доносила: Шаповал и Винниченко готовят восстание. Болбочан ненадежен. Изменит.

Эти бешеные прикрывались лозунгом «обновления Кабинета», но действительно готовились к бою.

Шаповал обладал иммунитетом.

Павел дал слово Симону не трогать его и уничтожить все бумаги. Сделано. Никита чист, как хрусталь. У него подживала Петлюрова женщина.

Винниченко делал вид, что гетмана не существует. Этот "писателишка" ежедневно приходил к нему.

За Петлюру ни слова.

Требовал: кабинеты, портфели, землю крестьянам.

Позволял себе наглость.

"Украинское государство не может помогать оружием Деникину!".

Конченный социалист.

Павел уверен: Деникин – сила, надо выдавать все. Украинцев не считает людьми? Второстепенное.

Мерзкий Винниченко. Толкал каждый день: "Белая офицерня вас предаст".

Чушь. Павел же щедро насыпал белыми деньгами и оружием. Они дали слово офицера. Дворяне. Отечество. Такие не изменят.

В середине августа премьер Лизогуб уехал в Берлин. Без результата. Не заметили. Скоропадский решил: уедет сам. Держал это в тайне. Донцову не сказал. Министры узнали последними.

> ПРИМЕЧАНИЕ. После тюрьмы В.Винниченко часто бывал в резиденции. Это было дымовым занавесом для деятельности М. Шаповала.

I. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ИМПЕРИИ

2-17 сентября 1918 г.

Берлин (а также Потсдам, Кельн, Кассель, Киль, Спа, Ганновер и Эссен)

Парадные анфилады, камертон тишины перед обвалом. Оркестр играет, серебро блестит, в воздухе смешанный запах воска и перегоревшей истории.

Немцам нужен украинский хлеб. На их улицах пахло голодом. Первые смерти в очередях за едой. Но в этих залах сияла позолота и разносились звонкие фанфары. Гулянка на краю кратера.

Хуже голода воняли только красные. Готовились начать революцию.

Скоропадский шел ковром, мягким, тяжелым, держащим шаги Гогенцоллернов. И знал: как рухнет фронт, ничего не останется. Вот бы зиму высидеть. Ну не считать же этих нелепых социалистов конкурентами. Что они могут, эти клоуны.

Кайзер встретил объятиями. Шаркались. Улыбался искренне, почти тепло. Доброжелательность короны была честной. Как честной бывает тишина палаты реанимации.

Император вручил гетману Большой Крест Красного Орла, высший орден империи. Павел почувствовал: ему наполняют бокал, словно не было слова «завтра».

В этот момент время остановилось.

Ему улыбались как государственнику, а он уже видел себя свидетелем некролога.

Бокалы звенели.

Последний тост.

Затемнение.

Красный тротуар во дворце в Киеве. Теперь на нем сидит оппозиция.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Украинская делегация во главе с Гетманом стала последней межгосударственной миссией, принятой Империей Гогенцоллернов.