А я? Вне политики. Пишу мелочь. Кое-какое. Живу в гостях, чтобы не нашли.

Мы что школьники за партой.

Стол длинный. Хозяин в торце. Оба справа. Сперва я. Дальше он.

Ликер мятный. Харлампиевич привез оттуда. Бросаем лед в бокалы.

Холодит. Тяну в себя.

Еще какая-нибудь рыба.

Посреди питья.

Чикаленко икает.

- Мои хорошие! Утомила вас власть! Война проклятая.

А поехали на Чайку? К Тарасу на могилу. Женщин порадуете.

[Прим. "Чайка" - яхта Чикаленко на Днепре, пришвартованная под Каневом].

Я сейчас без должности.

Заняться нечем. Розу не желаю. Леночка — сиська кукла без мозгов.

Чикаленко выходит куда-нибудь.

Симон подаётся торсом ко мне.

- Володя. Наконец-то. Поднимемся к Тарасу. На макушку!

(Рукой под столом. Кулак. Два пальца, указательный и средний, буквой Л. Ножки. Изображает подъем на гору Тараса. От колена "шагает" по бедру вверх.)

Пальцы уже на самом моем "Тарасе". Подпрыгнули.

– Невероятно будет!

Резко переходит на шепот.

Дым в ухо. Горячее.

– А потом. В каюте. Твоя мечта, Володя! Будешь подсматривать! Я с твоей Розой. Все для тебя, лучшего друга.

Меня и тошнит, и в то же время хорошо.

Неплохая идея.

Вообразил.

Хочу.

Уж что-то задумал, сука.

Возвращается Чикаленко.

Его Оли, любовницы, сегодня в доме нет. Взял бы.

Симон ровный, спокойный.

Упражняет свои тошнотворные очки.

Улыбается:

— Не годится, Евгений Харлампиевич, с женщинами ехать. Всю культурную работу сломают своей любовью. А нужно работать.

(Грустно вздыхает. Я почти поверил).

— Мы в земстве как раз хотели могилу Кобзаря привести в порядок. Прикинем, осмотримся. Давайте мужской группой. Василия возьму.

Смотрит на меня. Морда серьезная. Владыка земств.

Светочник культуры.

Чикаленко кивает. Оболтус.

– А кто еще будет? — спрашивает Симон, проглатывает ликер, словно ему безразлично.

- Только свои, - уверяет Харлампиевич, подгрызая рыбу.

(Пауза)

– Никиту позвал. Значит, без баб. Скажу ему.

Харлампиевич поплыл улыбкой: представил себе суровое мужское братство.

Земство. Шевченко. Василий. Никита.

Ее где-то в желудке.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Склонность В. Винниченко к вуайеризму зафиксирована им самим. Упоминается в главе «Роза + Володя» в контексте наблюдений за Розой с другими мужчинами. В процессе Винниченко особенно интересовался мужской физиологией, объясняя это «творческими целями для вдохновения».

ЯХТА

0. ДОРОГА

Встали затемно. Ехать долго.

Перед выездом Чикаленко крикнул:

«Саймон, ты лидер».

Симон коротко кивнул, сел за руль и завел мотор. Benz тронулся, выбрасывая за собой клубы пыли.

Впереди владелец. Позади Володя с Василием. Автомобиль грохотал по ночной дороге.

Симон вдруг, словно между прочим:

– А что будем есть?

— Да уже готовится, — сонно пробормотал Чикаленко. - На кухне...

Клюнул носом и засопел. Василий тоже задремал.

Симон держал руль обеими руками, молча, ровно. Периодически выпускал дым в окно.

У него были планы на сегодня.

Володя почувствовал. Память резнула. Декабрь. Ответ на ультиматум россиян. Тогда Симон устроил целый спектакль. Сон рукой снял. Володя подался вперед:

- Балерина, я уже здесь. Что за блядский цирк будет в этот раз?

Симон не оглянулся. Лишь крепче сжал пальцы на руле. Машина неслась. Мотор резал ночную тишину.

Никита должен был появиться под вечер.

Чайка стояла пришвартованная к берегу, перестроенная под дачу. Небольшая лодка с двумя уровнями.

Прямо под склоном горы.

Среди зелени, в тени ив, пришвартована под горой. Днепр вывернулся, полный солнца, медленно тащил свои воды. По вечерам на палубу ложилась прохлада, туман поднимался с реки и растворялся в темно-зеленых склонах. Отсюда видно было могилу Тараса — как тень, как знак, который всегда рядом.

Вверху палуба. Деревянная, со скамьями и креслами ротанга. Можно было собраться, петь, курить, смотреть на Днепр и гору Тараса. Если выносили стол, то можно было праздновать.

Внизу внутренность. Тесный коридор, крошечная кухня. Но готовить можно. Далее каюты: четыре совсем одноместные, с узкой кроватью и тумбочкой; и одна большая, двухместная. Для молодоженов и любви.

Приехали.

Хозяин показывает, кто где.

Харлампиевич сам.

Симона с Василием в более широкую, двухместную.

Вместо любви – обсуждение земских дел.

Володя и Никита в отдельных маленьких каютах.

1. ВАСИЛЬ (Королей-Старик)

Бросили чемоданы по каютам. Корзины с продуктами и приборами уже ждали. Прихватили.

Пошли. Маленькая пестрая компания в вышиванках. Несколько местных с ними.

Хотят помолиться за государство у Тараса вместе с Петлюрой, защитником Украины.

Симон сжимает в руках листы: чертежи, проекты.

Сегодня он в вышиванке "белое по белому", Полтава-стайл.

Lucem ferre – Несет свет.

Обсуждает с Василием. Что-то дописывает. Перечеркиваю. Снова дописывает.

Карандаш грызет.

Истинный чиновник в командировке.

Всего себя отдает служению государству.

- Здесь мы это. А по Днепру пустим регулярные рейсы, – показывал он.

– И непременно. Обязательно возить молодое поколение. Без юношей к Шевченко ничего не будет.

— Истинно, Симон. – Василий кивал. Записывал все в блокнот, горел планами. Плодная командировка — это уже полдела.

Подъем на гору.

Эти двое, Симон и Василий, как заряженные. Шагают быстро, будто опаздывают на встречу, а не в жару лезут по пыли. Тарас куда-нибудь убежит?

Остальные плетутся за ними. Чикаленко сопит, вытирает пот.

У всех в руках чемоданы с продовольствием. Только не у НЕГО. Ему миньоны несут.

Его руки свободны, идет легко, ровно. Он не видит дороги, не чувствует солнца, уже слился с Тарасом, думает об Украине.

Пыль липнет, горло рвет, жажда точит. Но те двое заряжены.

– Надо идти дальше, – бросает Симон через плечо. Чуб стоит. Вдохновенно.

И все, словно обреченные, двигаются вверх по следу.

На самой могиле разложили пикник под зонтиками: хлеб, фрукты, бутылки. Все пьют, смеются, обтирают пот.

Симон отодвигает рюмку:

— Друзья, я работаю. Да и зуб ноет.

Хлебает только зельтерскую и морс. Груши же грызет без сожаления, хрустит, соки текут по пальцам — зубы не мешают.

Василий встает. Рюмка дрожит в руке.

- За национальную память! — говорит громко, как с трибуны.

Симон поддерживает. И они вдвоем с Василием синхронно заводят Завет. Громко, четко, в экстазе. Как официальный дуэт: земля и власть.

Чикаленко сидит, глаза блестят. Платком утирает слезу. Симон видит это, подходит, кладет руку на плечо, обнимает. Трезвый. Со слезами на глазах.

Василий подпевает, краснеет, плывет от рюмки, но горит. Искренне, с детской преданностью.

Статисты из местных смотрят на Симона как на икону. Кто-то берет его руку, целует. Другой протягивает лоб. Симон прикладывается полными губами. Совсем как благословение. Люди дрожат от удовольствия.

Володя долго терпит. Выпивает. Сидит молча, крутит стакан.

Симон не смотрит на него. Только на Чикаленко, Василия.

На празднике небо.

На великого Тараса.

Проклятый Тарас.

Володю трясет. Вышиванка прилипла к спине. Жара, пыль, увлажненные поцелуи на руке Симоновой. Он пышными губами на этих юродивых.

Сказаться!

Он взрывается:

— Шевченко уже неактуален!

Володя на грани.

Или от подъема. Или от нескольких часов запаха симонового тела.

Краем глаза Симон это иссекает. Не реагирует.

Завершает пение соловьем.

Володя нервно смеется.

Безрезультатно.

Вдруг обращается к одному из местных:

- Как отсюда можно добраться обратно в Киев?

Тишина зависает. Василий с Симоном пересматриваются. Чикаленко мнется.

В конце концов, компания собирается обратно. Дорога вниз проще, но солнце еще больше изматывает.

Когда они возвращаются на Чайку, там уже ждет Никита.

2. ПАВЛО

Вечерело. Над Днепром тянуло сыростью, из воды поднималось прохладное дыхание. Воздух застыл, густой, неподвижный.

Симон стоял на палубе один. Совершенно трезв. Курил медленно, выпуская дым в небо, готовившееся ко сну. Все разошлись по каютам. Он первый переоделся: светлый шелк, легкий темный жилет.

Дверь скрипнула. На палубу поднялся парень. Знал, что здесь будет Петлюра. Видел атамана на работе, на парадах, из толпы, но вблизи впервые.

Стройный, немного тесный в бархатном пиджаке. Клетчатая рубашка. Движения нервные.

Тонкое лицо. Светло-русые волосы спали на лоб, он сразу же закинул прядь за ухо, поправил очки. Губы изогнутые, тонкие пальцы не находят себе места.

Остановился перед Симоном. Голос дрожит, но слова звучат отчетливо:

— Добрый вечер, Симон Васильевич.

Симон медленно поворачивает голову.

– Мы знакомы?

— Я из редакции. Продаю объявления. Управляю отделом рекламы у Евгения Харлампиевича.

- А зовут как?

– Павел. — и почти шепотом добавляет, стесняясь. — Я еще немного… пишу.

Снова поправляет очки. Прядь волос ускользает из-за ушей. Еще раз забрасывает его обратно.

Симон смотрит на него дольше, чем нужно. Никитин.

Тишина. Дым тянется в сторону.

Режет словами:

— Тебя здесь не должно быть. Валы. Теперь.

Молодой человек хлопает. Это шутка или правда? Стоит бревном.

— Да… Никита… Привез. Я здесь уже бывал…

Дверь хлопнула.

На палубу ввалились Чикаленко и Шаповал. Последний при оружии.

- Господа, - Никита усмехнулся.

И очертил в воздухе полукруг,

– Встречайте. Будущее нашей поэзии. Павел Тычина. Я верю в него. А он в себе сомневается.

Наклоняется чуть ближе к Симону, в самое ухо, почти неслышно:

– Sieh mal. (нем. Посмотри-ка).

Чикаленко, уже теплый от рюмки, ворчит:

– Я же говорил. Без баб.

Симон молчит. Только смотрит. Дым медленно растворяется в вечерней сырости.

3. ХАРЛАМПЕЕВИЧ

Василий уже спал в каюте. На палубе те, кого еще не свалил алкоголь.

Симон поднял стакан:

– За яхту. По хозяину.

Чикаленко засиял. Выпил, подкрутил усы.

Симон, ровный, трезвый:

– Чтобы эта палуба видела десятки плодотворных совещаний!

Все чокнулись. Симон оставался на Зельтерской. Володя лил у себя спирт.

Павел вдруг встал. Голос дрожит, сбивается на каждом слове:

– Я… я поэт. Готовлю первый сборник.

Уже… почти готова.

"Солнечные кларнеты"... - захлебывается воздухом, смотрит куда-то. - Я здесь... уже бывал. С редакцией. Сам еще никогда.

На слове «сам» он замолкает, краснеет и украдкой смотрит на Никиту. Тот улыбается в усы, сидя, уверенно кладя руку ему на талию.

- Я с Черниговщины, - снова начинает Павел, тише. – Отец священник. Нас... малых много. Денег нет. Семинария. Я пел. Рисовал. Отобрали в хор при архиепископе… – голос захлебывается, он глотает сухость.

За столом бывший глава правительства. И Петлюра. Сам. Симон Петлюра. Павел еле слышит себя. Его пальцы бьют дробь по столу, тонкие, музыкальные.

Симон слушает молча, не отводя глаз.

Семинария. Хор. Капелла. Архиепископ.

Володя кусает губу. У него в животе кипит зависть.

Павел садится. Наклоняется к Никите. Тот притягивает его к себе, обнимает — там нет игры, только связь. Искренность. Симон это считывает мгновенно.

– Сколько тебе? – спрашивает Симон коротко.

За него отвечает Никита:

- Двадцать семь. А мне тридцать пять.

"Как Жолнеру. Сверстника", думает Симон.

Шаповал поднимает стакан с водой:

- За любовь.

Глаза его обращены не к Павлу. Прямо у Володю.

Вдруг Чикаленко приходит в себя, кривится, стучит рюмкой, капли по скатерти. Жестко, почти кричит:

– Я же говорил… Без баб!

В голосе обида. Как у ребенка, которому испортили игру.

Симон спокойно тушит папиросу в хрустальную пепельницу:

— Евгений Харлампиевич. Это нужно точнее высказываться. Не «без баб», а «без совокуплений».

Секунда тишины. Никита поднимает руку. Пальцем указывает на Симона. Регат такой, как палуба сейчас треснет.

Павел краснеет, но тоже улыбается. Даже хозяин сначала фыркает, потом заливается пьяным хохотом.

Чикаленко встает, пошатывается.

— Ну… тогда… уже… сами… — бормочет и сует в каюту.

Пьяная измора свалила его окончательно.

Минус еще один.

На палубе становится тише. Дым, свет ламп, хлюп воды о борт.

Володя молчит.

Смотрит в темноту и думает.

Поэт, значит.

Сейчас услышит. Великого писателя.

4. ВОЛОДЯ

Харлампиевич сопит в своей каюте пьяный. Василий еще раньше.

На палубе четверо: Володя, Симон, Никита и Павел.

Дым клубами. Лампа качается от ветра.

Литературная дискуссия родилась сама собой.

Павел возбужден, говорит быстро, перебивает сам себя.

О стихах, о музыке, о новом сборнике.

– «Солнечные кларнеты», мои стихи, – выжигает он, смотрит на Симона.

– Это будет иначе. Стихи в музыке. Футуризм.

Кажется, ни у кого еще не было.

Никита кивает. Видно, что он все эти стихи знает наизусть. Смотрит на Симона. Ожидает реакции.

«Проснулся я – и я уже Ты:

надо мной, подо мной

Горят миры, бегут миры

Музыкальной рекой.”

Никита хмыкает, темные глаза загораются:

– Будет тебе кларнет. В каюте.

Смех. Павел смущается, но улыбается.

Володя смотрит. Взгляд мутный.

– Я тоже напишу о солнце, – бросает он резко. – У меня будет… целая машина. Подсолнечная машина!

Павел прячет улыбку в рюмку. Никита хохочет:

– Машина? Чтобы больше всех и без остановки? Это мечта! Что ты с таким сокровищем будешь делать?

Все ржут. Володя нервно смеется вместе с ними, но сжимает кулаки. В нем все уже плывет.