Июль 1918 г.

УНДС распадается.

От центра остается пепел.

Все, кто 2025 год плачет о правой оппозиции. Вот она.

Как золото поколота.

Проигнорирован.

Арестован.

Знекровлена.

Николай был разбит.

Дальше только ЛЕВЫЕ.

Из них Петлюра ближе всего к центру, но все же левый.

Коновалец с Мельником в партии социалистов-революционеров.

Донцов в должности у Гетмана. Липинский? Тоже.

Николай никогда не был левым.

Таких больше не будет.

ПРИМЕЧАНИЕ. В отличие от мифа, Николай Михновский сразу отметил толерантность к другим народам. Но приоритетом должна быть украинская нация.

ПРИМЕЧАНИЕ 2. Николай не дает москалям жить даже после смерти.

2017г. на его могиле украли бюст. Спилили. Мрамор. Изуродовали.

2023 г. установили каменную плиту. Ее тоже испортили.

Осенью 2024г. установили новый памятник.

Сколько он выдержит?

VI. АЛЕНКА ФИЛАРЕТИВНА

Травень 1918 р.

Киев, ул. Рейтарская, 37

Квартира М. Шаповала.

Леночка Шаповал знала.

Сегодня придет Володя.

Не секретно. Не в первый раз.

Брак с Никитой – сделка.

Спас ее от позора.

В обиходе с ним легко: не обижал. Почти не пил.

Как старший брат.

Ей двадцать. Первая любовь в восемнадцать, офицер. Казалось, это любовь. Затем исчез.

Родители узнали.

«Грех плотский! Состоит безъ венца! Смерть на родъ и на кровъ!»

И здесь Никита.

Красивый. Офицер. Герой войны.

Предложил:

– Следуй за меня. Спать не будем. Остальные, как у всех.

Согласилась.

Открывайте дверь

Невеста уходит.

Была бы беременна, Никита только смеялся:

— Филаретовна, Боженька дал, так пусть будет.

Без шутки. Но пронесло.

Леночка не гулящая.

Через два года еще двое после того первого.

Никита знал.

Нормально все равно не получалось: один избивал, выгнала. После второго лечилась.

Ныне Никита сам нашел ей любовника.

- Министром был.

Не поверила. Не похож на власть.

Принарядиться. Гладко зачесала волосы, поправила платье, посмотрела в зеркало.

Никита при первой встрече издал:

– Ты мне одного напоминаешь. В юности. Тоже. Белокурый. С губами. Талия.

Кого именно, не объяснил.

У Никиты тех ребят…

Все при ней: маленькая, изящная, светленькая, голубые глаза, ресницы, пышные губы, к которым все мужчины тянулись.

Грудь хорошая. Когда-то танцевала.

Если бы не тот офицер, была бы первой невестой. А так замужем, родители успокоились. Они далеко. В Бахмуте.

Володя не стучал.

Чай еще дымился на столе.

Никиты не было, работает допоздна.

– Чего сидишь? – голос резкий.

Она подняла глаза. Мгновенно подошел, поднял за плечи и развернул.

Задрал юбку.

– Нет, так не будет, – треснула его стаканом по руке.

Разозлился.

От него пахло вином и чем-то гнилым, терпким.

Схватил за плечо, другой рукой сразу лез к груди — резко, с силой, словно вырывал.

За грудь больно.

Она мотыляла головой.

Отражалась.

Впился взглядом в ее лицо со стороны.

Замер.

Узнал кого-то.

Удивительно.

Может, того, что Никита говорил?

Взгляд его стал острым, жестким. Руки сжались сильнее.

Он рванул сильнее, увлекая ее к дивану.

Ткань треснула, запах горячего пота уперся ей прямо в лицо.

Пальцы в плечо, другая рука сжимала грудь, словно хотел вырвать.

Она зашпорталась, ударилась бедром о край.

Повалил. Прижим. Чтобы не дергалась.

Ткань под ней скрипела, треснула на шве.

Его запах обжигал нос, дыхание резало щеку.

Он вошел резко.

Движения длинные, тяжелые, словно вытаскивал из нее что-то силой.

Тело изменило. Волна накрыла. Сжала зубы.

Но вместо облегчения – боль.

Он начал рвать, грубо, без ритма.

Она выгнулась, вцепилась зубами в его шею.

Не отпустил.

Решила, что это конец, и крикнула:

– Не у меня!

Он остановился на мгновение, посмотрел пустыми глазами:

– Твои проблемы.

И снова.

Вторая волна прошла сквозь нее.

Он смотрел прямо на ее лоб, глаза глухие черные.

Вдруг резко:

- Что смеешься?

Это было не до нее. Леночка не дышала.

Не дожидаясь ответа, крикнул:

— Заткнись!

Еще громче, аж в висках загудела кровь:

– Скажи, что все эти годы хочешь меня!

Какие годы? Она его в третий раз видит!

Вдруг резко вышел.

Облегчение.

Все, кончилось.

Втикти.

Хотела подняться.

Но его пальцы вжались в плечо. Прибил к дивану.

Передвинулся.

Коленки расставились и зажали ее тонкие плечи, как клещи.

Болело, даже резало. Ее маленькое тело не имело никакого шанса.

Ткань его штанов коснулась щеки. Сипнулась.

Член уперся ей пределы глаза.

Отвернула голову.

Белокурые пряди упали ему на руку.

Он застыл на мгновение.

У того "кого-то" были такие волосы?

Пальцы рванули прядь назад, больно, заставив ее взглянуть вверх.

– Смотри! Ты никогда не видишь меня, — рычал.

Толчок. Он затрясся. Брызги ударили по губам, подбородку, размазались по пудре. Липкое, резкое, от которого тошнило.

Чашка на тумбе у дивана опрокинулась.

Темный поток стекал на пол, расходился пятнами, как и то, что теперь было на ней.

VII. ПЯТЬ МЕСЯЦОВ НА ГЕНИЯ

Июль-декабрь 1899г.

S + Володя

и Николай.

Полтава – Елисаветград – Харьков.

ИЮЛЬ: 5 МЕСЯЦОВ

Лампадка угара, отбрасывая желтый круг.

Симон в линявой черной рясе, рукава коротковатые.

На коленях Мопассан, рядом Traumdeutung Фрейда (Толкование сновидений), лист с недописанным письмом к Володе.

Очерствевшая баранка. Вот и вся еда сегодня.

Книги, перевязанные шпагатом, у дверей. Дорого. Денег осталось на три дня.

Листал страницы.

Нужны секс и драма.

Другое Николай зажигает.

Фрейд о поезде и подсознательном.

Мопассан о позоре и искушении.

Симон собрался их слепить в одно.

Наклонился над тетрадью и вывел левой. С Володей только левой:

"Стихотворение твое дерьмо. Пиши прозу. Может, не будешь рвать метафорами."

Остановился. Вгрыз баранку.

Пять месяцев. Не уверен, что Володя вообще пригоден.

АВГУСТ: 4 МЕСЯЦА

Первая тетрадь от Володи.

Сдернул веревку, развернул, на другой странице выругался.

Сюжет провисал.

Персонажи как из проповеди. Никакой плоти.

Главный герой что та манная каша.

Достал листок.

"Не рассказ, а походка похоронная. Пиши людей. Персонажи должны жаждать, а читатель вместе с ними.

Нет ни желания, ни стыда, ни страха.

Это мусор."

Перечеркнул последнее предложение. Нельзя, сломает.

Как раз пришли еще книги. От Николая.

И пирожки. "Чтобы ты не сдох от напряжения, Малыш."

Сел за стол. Как врач. Пациента нужно вытащить.

СЕНТЯБРЬ: 3 Месяца

Вторая тетрадь Володи. Десятки страниц.

Искал, за что зацепиться.

Появилось движение. Персонажи начали дышать.

Но еще воняла сентиментальная мгла.

Карандаш.

"Убери нежность. Замени на холод."

"Пусть смотрит на нее, как на вещь."

"Забудь о красоте. Сама грязь, пот и сперма."

В одном месте он переписал диалог: там, где герой распускал руки. Чтобы тошнило.

Симон требовал: секс не о слиянии душ, а о власти.

Один персонаж держит другого за горло. Давление. Сопротивление. До конца.

Новая посылка из Харькова. От Николая.

Кнут Хамсун. Голод.

Немецкий перевод.

Симон знал этот язык достаточно, но все равно некоторые слова подчеркивал и выписывал в тетрадь:

«У меня было ощущение, будто сердце застряло в горле…»

«У меня дрожали колени, и всё тело было охвачено стыдом».

(нем. У меня было ощущение, будто сердце застряло в горле… Колени дрожали, и все тело было исполнено стыда.)

Искал ощущение: похоть, унижение, удовольствие.

Надо намертво войти в Володю.

Ответ получился сухим:

"Лучше. Но это не повесть. Это рассказ, как растянутый соп.

Текст должен резаться как стекло."

ОКТЯБРЬ — 2 МЕСЯЦА

Третья тетрадь Володи опоздала на неделю. Володя погр.

Текст как тухлая вода в лоханке.

Влепил на первый лист большими буквами:

"Ты не врешь читателю, ты его усыпляешь. Отвратительно."

Подсунул готовые сцены:

ссора на фоне жары, где герой сжимает запястье женщины к синякам;

диалог, в котором каждое слово ловушка;

утро после, когда она ужасается выйти от страха и боли.

Володи написал:

"Возьми. Не переписывай. Встал, где жутко."

Ночью Симон бросился в библиотеку.

Собирал Володе атмосферу, как знахарь корней для ада.

НОЯБРЬ: 1 МЕСЯЦ

Поздняя осень. Собачья морось.

Наконец-то пришло.

Бумага влажная и грубая.

Занес. После второй страницы спина выровнялась.

Читал медленно.

Герои ненавидели друг друга.

Стыд вынимал внутренности из-за горла.

Сцены ложились друг в друга.

От напряжения прикусил губу.

Текст жил. Это была повесть.

Володя назвал ее "Сила и красота" и приписал внизу: "Посвящаю S."

Симон взял перо и написал в ответ:

"Меняй. Будет "Красота и сила".

Перепиши чисто и отправь."

По адресу Николаю.

До нового года – месяц.

ДЕКАБРЬ — DEADLINE

Снег в Харькове как неотвратимость.

Мороз брался тонкой коркой на оконном стекле.

Николай сидел в кресле, разложив тетрадь на коленях. Не читал, а дразнил. Симон смотрел на ель за стеклом.

Сюжет как канат: Мотря между безобразным Андреем, держащим ее страхом, и красавцем Илькой.

Оба грабителя.

Ребенок от Андрея, поезд к Ильке. Невозможен выбор.

Критики скажут: у Мотри Винниченко выписал себя.

Несколько моментов Николай зачитал вслух.

> "Илько молчал и чувствовал, как молодое, гибкое ее тело дрожало под его рукой, лежавшей на состоянии, как тепло этого тела переходило на него; как с каждым объятием, с каждым взглядом в ее глаза, любовавшиеся его, сердце его все более замирало и стучало до боли в груди..."

- "Ах, ты же! - вскричала Мотря и, как волчица, въелась зубами Ильке в руку; но сейчас же услышала, как что-то тяжелое ударило ее в переносицу, - в голове ужасно зашумело, мигнул в глазах желтый плетень, и, шатаясь, она упала наземь."

Посмотрел на застывшего у окна Симона, крутившего чуба от волнения.

И сказал, без пафоса, но с четким акцентом:

– Малыш, ты справился.

> ЛЕСЯ УКРАИНКА. Он [Винниченко] уже первым произведением («Красота и сила») преподнес украинскую литературу до уровня западноевропейской.

> ИВАН ФРАНКО. "И откуда ты такой взялся?" - хочется спросить д. Винниченко. Среди вялой, тонко-артистической или ординарно шаблонированной генерации украинских писателей вдруг вынырнуло что-то очень, решительное и полное темперамента, не лезущего в карман за словом, а сыплющего его потоками, как сама жизнь.

VIII. ДЕТКИ

Июль 1918г.

ул. Драгоманова (1917-1919),

Безаковская (до 1917)

Теперь ул. ПЕТЛЮРЫ.

Аптека Юротат.

Солнце било в мостовую. Трамваи позвонили. Дорогая что этот улей.

Липы. Вы знаете, как липа шелестит…

Симон вышел из аптеки.

Лен. Рубашка. Кремовая, с белой вышивкой. Заказывал себе. Узор виден только вблизи и то в движении.

Две улицы крест-накрест. Одна на вокзал. Другая, длинная, до Харлампиевича.

Сжимал под мышкой сверток.

"Recepta dla Pani Olgi P" - иностранные лекарства. Дай бог, чтобы полегчало. Посмотрел на Свято-Ильинскую церковь. Рядом.

Уходил от Никиты. С его работы. Земство машины не давало.

Вдруг Володя.

Тоже от Шаповала. Только из его дома.

И пошли вместе.

Симон искоса взглянул, губы дернулись в полуулыбке.

— Omnia transeunt… sola mentula tua semper incomposita est. (лат., перефраз, все проходит, только твой член никак не пристроится).

И пожал плечами, подняв руки от локтей, развернув ладони. Жест о том, что ничего с этим не сделаешь.

На запястье обнажилось то, что Володя предпочел бы выдрать и забыть, как страшный сон. Те же красно-черные четки с крестом.

Володя ответа не нашел. Уставился в тротуар.

******

ул. Мариинско-Благовещенская, 56

(сейчас Саксаганского)

Имение Е.Х.Чиленко.

По-прежнему. Цветы. Мощные тропы. Сырость от Лыбеди. Прислуга. Как будто революции не было.

Под брезентом зеленый Benz 10/30 PS с длинным узким капотом и латунными фарами. Немецкий военный номер, хоть автомобиль принадлежал Чикаленко.

Вошли.

Метнулся хозяин, в вышиванке, с распростертыми руками, как на фото для "Киевской газеты":

– Детки! -

выкрикнул он так, что в коридоре зазвонил телефон.

— Я так счастлив, что вы вместе!

## #28. На яхте

ПРОЛОГ

(Володя)

Июль 1918

ул. Мариинско-Благовещенская, 56

(сейчас Саксаганского)

Имение Е.Х.Чиленко

Место – сумка с гадостью. Китч. Буржуйский пафос. Хочу блевать. Но сижу.

На мне вышиванка. Красные орнаменты. Как экспонат из музея.

Посматриваю на Симона. Кремовая рубашка, шелковая белая нить по плотному лену, как чешуя. На шее развязано. Вижу родинку.

Не пойму, как он носит эти вышивки и не похож на персонажа из “Наталки-Полтавки”. Несет грубый лен как нечто царское.

— Детки, я так рад, что вы снова вместе! - сюсюкает Чикаленко.

Целует нас по очереди. Обнимает.

Симон играет искреннюю приязнь.

Со всем соглашается. Тонкие пальцы протирают стеклышки бордовым бархатом.

Старый истукан. Всю революцию то в Хельсингфорсе, то в деревне. Ни к чему.