Белая челка.

Сам-один.

Начал хлопать.

Над головой.

Стоя. Долго.

Все заметили.

Задумались.

Присоединились.

Кто-то сунул в карман:

«11 вечера. Приходи, малыш».

Постучал. Темно.

Николай ждал.

– Хочешь к нам?

Тренируй уверенность.

Из-за других.

Ищи женщину. Находи подходы. Все.

Только сифилис не подхвати.

V-III. ИССЛЕДОВАНИЯ

Полтава. Май 1897г.

Саймон 18.

[ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАДАЧИ]

- Приходи. Ты хороший парень.

У нее пахло чаем. А еще творожной запеканкой. Она была в рубашке и сундуке. Косы расплетены. Немного старше.

– Заходи. Но всего не научу, – улыбнулась.

— Да, ясно, — ответил.

Кивнула.

Смотрел на ее лицо. на кожу. На углы губ, когда хлебала чай.

– Что-то не так? - Спросила.

– Хочу запомнить.

– Что?

– Как выглядит женщина.

Она долго молчала. А потом сказала:

— Ну, раздавайся, чудак.

- Мне говорили, надо учиться, - сказал он.

- ВОЗ?

– Николай. Говорил: "не бери, а исследуй".

Она засмеялась.

– У вас там в семинарии интересные предметы, я вижу.

Когда коснулся ее плеча, спросил:

– Это не больно?

- Нет.

— А тут?

Она удивилась.

– Что хочешь узнать?

— Ну… после родов, швы…

Тишина.

– Были, – сказала она. — Долго не зажило. Мужчина не мог дождаться. Рвал все. Шили заново.

Прикасался осторожно.

Спрашивал.

Ждал реакции.

Слушал дыхание.

– А ты сам… было? – спросила она тихо, когда он поцеловал ее плечо.

– Было. Но неверно.

Она не спрашивала.

– Ты первый поинтересовался, – сказала она позже.

– Чем?

— Хорошо ли мне.

Он подумал и сказал:

– Так а как?

Очень странно: ее тело не застыло с этим костлявым семинаристом.

С мужем было стыдно.

С ним нет.

"Да - хорошо?"

"А тут - можно?"

Она под ним. Лежит немного в сторону.

Он медленный.

Сосредоточен.

Глаза не отводит.

Не ускоряется.

Спрашивает, почти в шепот:

– Можно?

Она удивленно смотрит.

– У тебя. Можно?

Гладит его по шее.

– Впервые такое слышу. Да. Мне матку вырезали.

Кивнул.

Вошел полностью.

Охватила его бедрами.

Дальше не контролировал.

Она вскрикнула.

Сжала его до боли.

Выгнулась.

– Это все? Теперь я?

Кивнула. Дождался.

Уперся лобом їй в плече.

Содрогался. Долго. Молча.

Потом курил и думал.

Ничего это в его жизни не изменило.

Прочь совсем.

[ЛЕТНИЕ КАНИКУЛЫ]

Полтава. Лето. 1897, дачи на р. Псел.

Каникулы.

У реки. Песок. Простыня. Тростники. Никого. Сами чайки и золы.

Солнце танцует на лице.

Кружева с листьями.

Мокрые выгоревшие пряди. Босой.

Песок на губах.

Рубашка расстегнута.

Раскинулся во все стороны.

Рядом миска со сливками.

Девушка в веснушках, как он. Подняла ноги.

Юбка закатанная, голые колени.

Вынимает косточки.

Вытирает руки полотенцем.

– Хватай! – она бросает.

Слива падает ему на грудь. Течет. Не вытирает. Взмахнул осу.

Он улыбается. Закрывает глаза. Затем смотрит. Она его разглядывает.

– А тебе… уже делали… приятно?

Она пододвигается.

Он думает. Глаза. Потом качает головой.

– Мне. Никогда.

– Тогда буду первая. Запомнишь.

Миску в сторону, на траву. Наклоняется. Ее волосы золотистые, густые, падают ему на живот. Лощет. Он дергается. Выдыхает.

Расстегивает. Стягивает ему штаны.

– Ну ты худой! Что, из балета?

Улыбается.

– Почти. Театр. Кормят плохо.

Глаза закрывает. Потом снова смотрит. Ее юбка колеблется от ветра.

Запах слив, пыли, солнца.

Запускает пальцы в волосы.

Это настоящее?

Что с ним?

И тогда замечает.

Его пальцы на ногах. Сжимаются.

Бессознательно.

От счастья.

[ЗИМНЯЯ СЕССИЯ]

Январь 1898 года.

Рождественские каникулы.

Николай явился неожиданно.

Сидел в чайной. Развалился.

Как у себя дома, сигарета, чашка.

Симон вошел, скинул фуражку.

Лицо чистое без сыпи.

Усы не растут.

Голос низкий. Но не закаленный.

– Я уже с опытом, – сказал, садясь напротив.

– Ха! — Николай загремел, так что стекла затрещали. - Маленький. Не для этого тебя держу.

Подошла официантка. "Чего хотите?"

"Тебя, мала, сколько из меня?" Захохотал Николай, обнял ее между чулками и нижним, сидя, не дожидаясь ответа, хлопнул и толкнул, чтобы шла и не мешала. "Я еще зайду к тебе, не грусти, киску."

Симон молчал.

Глаза не отводил.

– Хорошо. Слушай. Есть старый генерал. Имеет список. Наши там. Будет обыск. Добраться не можем. Он, собака, подлый. Нет блуда. Нет долгов. Ничего нет.

Пауза. Склонился поближе, повеяло табаком и морозом из шинели.

— Но есть сынишка. Из Берлина. Каникулы. Гимназист, таков твой стиль.

Симон молчит. Сжимает кровавые четки.

— Заходит в батюшку свободно. Понимаешь?

— То есть?

Николай хохочет.

— Ты как взрослый? Или нет? Все. Есть две недели. Потом уедет на Райх.

Проходит полмесяца.

Николай в Полтаве.

Встречаются.

Симон вытаскивает из кармана скомканный лист.

- Список. Как просили.

Николай аплодирует.

Трепещет по волосам.

Щипает за щеку.

– Вот молодец.

(Пауза)

— И с какого раза упали берлинские ворота?

Симон молчит.

Сжатая челюсть.

Николай наклоняется поближе.

— Вы с ним читали Фауста?

Саймон, стих:

- С третьего.

Хруст бумаги.

Николай рвет список. Еще раз. Еще.

Вздыхает в лицо Симону.

Того уже трясет. Он резко возводится. Ударить.

— Офелия чертова... — Николай затянулся, посмотрел на него как на товар. На ярмарке.

— Что ты корчишь из себя Ungevögelte (нем. девицу). Я ведь могу и по-другому.

Пауза.

Выдох дыма прямо в лицо Симона.

– Слушай, ты. Имеешь в руках

(Пауза, взгляд на Саймона)

… нет… не в руках…

четыре туза. Тебя хотят все: девки, их мамаши, ребята, их батюшки.

Ты знаешь. Сам. Я вижу.

Улыбнулся.

– Не стесняйся. Главное не тешь себя мыслью, что тебе есть куда спрятаться.

Такого нет.

Ты наш, солнышко.

Погасил сигарету пальцами.

– И не исчезай. Возьмем тебя в партию, Лореляй.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Лореляй – русалка в нем. фольклоре, сидящий на скале, сладко поет, моряки слышат, теряют ориентацию и погибают вместе с кораблями.

V-IV. ПО ТОЙ СТОРОНЕ

Полтава

Весна 1898г.

Саймону 19 лет.

В его партию Николай так и не взял.

Потому что еще не было.

Зато вылезла новая задача.

Николай явился спустя два месяца.

С папкой.

- Маленький. Вот нашел тебе.

Ты до сих пор делал, что я скажу.

Этот… будет слушать тебя.

Стукнул папкой о стол.

— На год тебя меньше.

Художник.

Елисаветград.

Бунтует.

Режим ненавидит.

Вышивка!

Ух!

Ух… кстати тоже неплохой должен быть.

(Аж усы пошли танцевать)

Что кривишься? Смотри, какое милое!

Как под тебя делаем.

Халамидник.

Тренуйся! По максимуму!

(Сводит две руки, скрещивает пальцы)

Володею звать.

Смотри! Черные глазки!

- Будет весело, да? Я проверю. И достаточно шляться по девкам.

Николай уже идет, но бросает:

– А у меня, кстати, еще один. Как ты.

Никита зовут. Шаповал. Бахмут.

Симон сел.

Отвязал узел.

Владимир Винниченко.

Внешний адрес.

Фото.

Плевать.

Провел пальцем по фото.

Закрыл папку. Всунул под мышку. Вышел.

VI. МОЙ СОСЕД

"Замок врача". Маловладимирская, 60. (Сейчас Гончара).

Квартира Симона.

20е числа апреля 1918 г.

[Кухня. Тот же стол.]

Вечер. Газета. На столе чашка, кусок черного хлеба, немного творога.

Оля сидит боком. В шелковой рубашке. Читает. Симон заходит с улицы.

Он кладет сверток на стол.

– Не подумай. Просто увидел. Вспомнил тебя.

Она разворачивает бумагу.

– Господи. Это же эти самые. С битером?

Она молчит. Потом говорит тихо:

- Спасибо

Симон садится.

— Так решила не везти малышку?

– Там спокойнее. Polski to już się nauczyła. А теперь учит чешский. – сказала Оля.

– Это позор, – говорит он, откусывая от хлеба. — Петлюрина дочь говорит на польском и теперь чешском. А в Киев не уезжает.

Оля касается его плеча.

– Он видит в ней тебя. Jej nie zdradzą. Bo kochają ciebie. Przez nią (Ее не изменят. Потому что любят тебя. Из-за нее.)

Тишина.

Вбегает Марек.

— Что, rudy zadek, пережил оккупацию? – говорит Оля и чешет его.

– Этот переживет всех, – ворчит Симон.

Оля, взором на Симона.

- Устал?

Он берет ее руку.

[СПАЛЬНАЯ. Вечер.]

Оля возле трюмо с зеркалом. Симон в очках у окна, дым на улице.

Читает вслух. - Дураки.

Он в пижаме на пуговицах.

Она встает. Обнимает сзади.

- Kocham cię. (Я тебя люблю).

— Олень, ты говоришь, когда боишься.

— Потому что у меня нет никого поближе.

(Ибо нет никого более близкого).

Он берет ее руку и целует запястье.

Опускаются на кровать.

Кот прыгает на них. Нев.

Оля смеется.

Симон, нежно.

– Марек, иди. Не твоя стена.

Кошка на подушку.

Оля раздевается. Симон нервничает: глупые пуговицы. Наконец-то все.

Целует ей животик.

Это его женщина. И сегодня будет.

Оля полусидела на кровати – подперта подушками. Грудь открыта. Складочки. Глаза чуть ниже его.

Симон на коленях между ее ногами. Левую руку вжал в стену за перлом. Держал равновесие. Праву погрузил в нее. Две точки одновременно. Снаружи и внутри. Как щипцы.

Любила с этого начинать.

Видел, как она меняется. Грудь поднимается выше, живот дрожит.

Вцепилась пальцами в подушку.

– Ты точно хочешь? - прошептал и остановился.

—Саймон, если я сейчас не приду, ты не выживешь.

(Если я сейчас не кончу, ты не выживешь.)

Взяла его руку, которая была в ней, поцеловала пальцы. Свой же вкус.

Еще немного. Несколько движений. Финиш. Олю даже подбросило несколько раз. А дальше сама отодвинулась.

Он не двигался.

— Олюня, спрашивай уже.

Кивнула. Как обычно.

– Ты чист?

Глубоко выдохнул.

– Да. Ни с кем. Вообще. Никак. Воевал.

—Входь

Так не было давно.

Этого не было времени.

Так Оля болела.

Так он не был уверен в чистоте.

А сейчас все сошлось.

Даже Марек пошел в кухню похлебнуть молочка.

Её дом. Её кровать. Её Симон. В ней.

(Ее дом. Ее кровать. Ее Симон. В ней.)

Они лежали на левом боку.

Она немного под углом вперед, словно прижатая к постели сердцем.

Он сзади, без давления, как он умеет. Могла сравнить.

Правая его нога была согнута в колене и стояла на кровати, прижимая ее бедра.

Так поближе.

Симон перебирал ее волосы. Белые кудряшки. Всегда да.

Его левая рука была свободна.

Сначала поддерживала ей голову, входя. Потом просто упала на подушку.

Руки его были чисты, без четок, ничего. Даже кольца не было. Похудели пальцы. Люфт. Опасно.

Главное, чтобы Марек сверху не прыгнул.

Симон потянул одеяло.

Ноги ледяные.

Любовь греет.

Но не в ноги.

Ей хорошо. Второй раз. Теперь да.

Перед своим финишем он остановился.

Вышел из нее.

Включил свет.

Подпер подушку. Сел.

Спина к стене.

Привлек ее к себе.

Снова в ней.

– Хочу, чтобы ты видела.

Она смотрит. Руки за перила.

Свет на его лице.

Взгляд во взор.

Глаза – серые. Как древесный пепел.

Все.

Замирает.

Вздрагивает.

Целуется.

Падает назад.

На подушку.

Под лампу.

Глаза открыты.

Симон знал, для кого это сцена.

## #26. Переворот

ПРОЛОГ. MOMENT OF GLORY

СОФИЙСКАЯ ПЛОЩАДЬ

Киев, 1 марта 1918

Тепло. Что твой май. Остатки снега кипят, убегают в реки-вены Киева.

Золотая София бьет. Во все, что есть.

Режет лазурь.

Дым весной.

Свои вернулись!

Евгений с обеих сторон. Офицеры, капелланы, клерки. Грушевский в шляпе. Министры.

Все глаза вниз.

Там разворачивался дракон.

Величественный и блестящий.

В голове его Сечевые Стрельцы без оркестра. Только медные колокола.

Затем гайдамаки в черном.

Последним.

Оседлал зверя.

ОН.

Не уходил. Плив. Как на "Арсенале".

Саймон.

Серая длинная шинель складки.

Кожаный поясок. Медная пряжка.

Тонкое состояние.

Багровый шлик по черной шапке.

Как он в таком дышит?

А двигается?

Сафьяновые сапоги.

Черные перчатки.

Ступал по розам, которыми была заснеженная брусчатка.

Кто-то начал совать бутоны у дула ружей. Оружие расцвело.

Тотальный экстаз.

Дамы в шляпках, в вуалях, с лентами тянутся к нему, трогают плечи, пальцы.

Целуют щеки, ладони, край шинели.

Одна упала, плачет, шепчет.

Ребята, юные, срываются с мест.

Один в фуражке виснет на нем, другой целует, еще один обнимает.

Карманы Симона полны записок:

о любви,

о “вы мой стыд”,

о "не могу больше"...

Глаза как ртуть.

Углы губ дрожат.

Волна поднимается. Бьет в грудь, разливается теплом по телу.

Дышит тяжело. Шинель ходит.

Еще немного.

Но нет.

Удержался.

Шел. Вперед.

Евгений не мог отвести взор.

Не возвращение героя – явление.

Это был не Симон, ведший на штурм.

Что ночевал в штабе. С кем они куняли в соломе, потому что было негде.