И Симон – что странно – кивнул. Никому не обещал. Никогда. А здесь:

– Приду.

Теперь она строчка в списке.

Ковальчук Андрей. 17 лет.

Остатки гимназической формы. Тело изуродовано. Без глаз. Шаровые. Многочисленные.

Не будет выпуска.

Не будет вопроса о Франко.

Ничего не будет.

Навеки семнадцать.

Симон так же тянулся. Николаю.

Свершилось. Вырос.

Андрея – не будет. Никогда.

Он только посмотрел. Спросил. Пригласил.

И исчез.

Будущее. Без глаз. С шаровыми.

> "Эти ребята — как я. Тогда. Без грязи. Без цинизма. Без лжи. Настоящие."

Во рту горький металл. Лоб горячий.

Глаза пересохли. Кашель душит.

> "Я живу. Они - нет. Их отдали смерти. Потому что не было кого."

Вышел во двор. На снег. Чтобы остыть. Ветер по щекам, снег за капюшон.

Черное дымное небо – без звезд.

> "Не я их послал. Но это моя страна. Значит, и мой грех."

Кто-то шел мимо.

— Пан атаман... что с вами?

> Умершая часть меня.

> ПРИМЕЧАНИЕ

1. 16-летний Григорий Пипский, перед расстрелом спел гимн Украины, пение подхватили другие, после этого раздались выстрелы. (Это нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить).

2. По решению Ц. Совета, 19 марта 1918г. тела торжественно похоронили на Аскольдовой могиле. Были все. Грушевский читал речь.

3. 29 января 2007 г., когда В. Ющенко подписал Указ «Об увековечении памяти Крут».

4. П.Тычина в марте 1918г. написал стихотворение. Был на похоронах. Всю жизнь скрывал связь с УНР.

>На Аскольдовой могиле

Похоронили их

Тридцать мучений украинцев,

Славных, молодых…

На Аскольдовой могиле

Украинский цвет!

По кровавой по дороге

Нам идти в мир.

IV. МАМА САИД (ПОЛТАВА) [СИМОНА]

Штаб-вагон. Бумаги. Дым. Кофейник. Холоден.

Симон написал письмо:

> Василий. Убери маму. И Степана.

Ты ее знаешь. Убеди. Если нет – хотя бы парня.

Василий — товарищ по семинарии, они шутили: двое, маленьких белокурых вечно голодных бурсачек. Теперь член Центрального Совета. Человек, которому можно доверить ценное.

Он ответил. Но мать отказалась:

— Меня здесь похоронят, сынок. Я никуда не уеду.

Эмоций уже не было.

Симон не перечив.

Василий привез. Степана, племянника. Девятнадцать. Уже офицер. Служил в том форте, где когда-то держали Шевченко.

Симон встретил молча. Посмотрел. Челка. Еще круглое лицо. Передал дяде серебряный крестик (от бабушки Оли).

- У нас в семье удивительная история, - сказал. — Если парень идет в семинарию, как я, потом руководит войском.

Степан смеется:

– А я офицер.

- Итак. Будешь управлять рясами. Серьезно. Пока я тебя забираю. Ты же в седле хорошо. В конный полк запишем.

Марианна, мама Степана, осталась в Полтаве у матери. Не уговорил.

> Все, что я имел, уже без меня.

Сердце осталось в Полтаве.

Степан здесь.

Один-единственный.

Убереги его, Симон. Хотя бы его. Это будущее.

> ПРИМЕЧАНИЕ:

1. Василий Королев-Старый. Политик, дипломат, журналист, член ЦР, писатель. Один из авторов укр. детской лит. в диаспоре. Его сказки входят в школьную программу.

2. Степан Скрипник (1898–1993) – племянник С. Петлюры. В 1989 г. патриарх возрожденной Укр. автокефальной правосл. церкви под именем Мстислав, 1990 г. интронизирован в Киеве.

Вернулся в родной дом в Полтаве. Кравчук к журналистам племянника Петлюры не выпустил. Даже, несмотря на шапку патриарха.

Далее Кравчук лишил УАПЦ гос. регистрации.

2018 г. УАПЦ стала частью объединенной ВТО.

От авт.

Отец Симона умер еще в 1908 году. Всех родственников, которые после 1920 г. остались в городе, по одному уничтожат. Не сразу. В годы. Но всех.

V. ROMEO [РИСУНОК]

(Володя, 18г.)

Письмо от В до S

1898 г. Херсонская губерния, Елисаветградский уезд

С.,

Меня этим летом вытолкали, чтобы не монялся, "на сезонные работы" в имение. "Чтобы знал, недаром, как деньги достаются".

То ношу ушата, чищу конюшни, сплю на сене с какой-то киской. Наверное в блохах. Кормлю ее. Делюсь едой.

"Увидишь, зачем мужчине руки", - говорит отец.

Матери безразлично. У нее постоялый двор с трактиром. Я последний и лишний ее ребенок. Старшие ее мне сведены. От предыдущих.

Ты писал об опыте. Для художника.

Груня – батрачка у хозяев. Старшая на год, уже с мужем. Тело ее пахнет курятником. Волосы — с листочком, застряли. Губы как сметана. Мягкий. Уж знаю. Принес ей ведро — мыть руки. Она склонилась над корытом, по локти в тесте. Сказала:

- Умер что ли? Давай уж.

Я встал.

И поцеловал. Не отошла. Напротив – немного подалась. Наверное, была бы не против и дальше. Но ее позвали. Крикнула "Я сейчас!", отряхнулась от муки и исчезла.

Я остался.

Там было темно. Все в пыли.

Я стоял там, потный, с деревянным сердцем. И… сделал это. Не как обычно. Думал в это время.

Не о Груне.

О тебе. Не спрашивай.

Просто вообразил. То, как ты писал о себе. Это было удивительно. Как айва — мохнатая, твердая, затем сладкая, а в семенах ядовитая слизь. У нас здесь растет.

Вернулся. Взял грифель и изобразил себя. Из памяти. Люстра у меня нет.

Не знаю, вышел ли я. Может быть, ты скажешь?

Отправлю. Если осмелюсь.

Хотя…

Мы ведь играем, правда?

Ты ведешь – я ловлю.

Посмотрим, кто первый сломается.

Я – рисунок. Теперь ты.

Материальное. Ты играешь на сцене? Сам выбери. Пусть пахнет стеной. Будет твоим.

Я узнаю, что ты действительно читал.

П.С.

Руки вытер о запыленные занавески.

Напиши, что у тебя.

В.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Айва в конце 19ст. уже была распространена на юге. Она в семенах содержит токсичную для пищи слизь, но ее используют в косметологии.

VI. JULIET [СЕМЧИК]

Февраль 1895

Полтава, Семейный дом Петлюр

Сперма 15-летней давности.

Первый курс семинарии.

Зимнее подвечерие. В доме тепло. Из печи пахнет кочерыжкой с маслом. В подвешенных корытах трубка с младенцем. Все дети, кроме старших, по углам. Тепло.

Скрипела калитка. Это дядя Устим (в сани Сильвестр).

(*Заведующий церковным образованием Киевской и Полтавской губерний)

Семка на краю скамейки. В печке потрескивало, дым тянул черносливом. Соскучился. В семинарии нечасто пускают домой.

— Ну как же нам быть, — сказал дядя Устим. Сидел напротив. Устал, ехал из Киева. Привез праники.

Семка молчал. Дядя прибыл его обмануть.

– Вбей себе в голову, – сказал тот немного тише, – это не игрушка. Вся семинария ждет. Как получится – пайка будет лучше. Ты же сам говорил: кормят, как цыплят. Худы все, как тряски.

Семка вздохнул. Тамошняя каша была прозрачна. Panem et aquam… На хлебе и воде долго не вытащишь.

– Почему я? – прошептал он.

- Иди взгляни в зеркало. Сам увидишь. И голос еще подходящий.

– Но я же…

— Ты же говорил, что хочешь стоять над всеми, — сказал дядя спокойно. – Давай. Джульетта – главная роль. Твоя. Возвышишься среди всех. На спасение души свое.

Семен куда-то девался на мгновение. Дядя взглянул в сторону, туда, где шуршала иглой Оля, племянница, мать Семена. Она что-то латала, нервно, не поднимая глаз.

– Оля, – тихо сказал он, – Мы с тобой оба знаем. Это дитя не такое, как остальные твои. Ему Бог дал за двоих.

Оля кивнула. Все видела.

Малыш вернулся.

– Ромео уже нашли, – добавил дядя. – Ректор ваш говорил. Но без тебя ничего не выйдет. Ты сможешь.

Семка поднял глаза. В комнате стало тихо-тихо.

— Они будут смеяться.

– Нет. Убоятся. Отсчитают каждого посмеющегося. Я устрою им наказание небесное.

Семка проглотил. Слова затекали в вены.

— Ну… а костюм…

— В венчальном платье будешь играть, — сказал дядя. – Уже есть. С кружевом. Ушили. Затянешь корсет потуже. Парик есть. По-настоящему.

Семка кивнул. Однажды. Очень медленно.

Резко поднялся и вышел. В сенях было темно. Треснул рукой по стене. Выступила кровь. Еще раз. И еще.

Завтра первая репетиция.

******

Семинария. Актовый зал.

Первая репетиция

Семчик в центре, как обычно. Кирик, но главный. Левица завязана. В правой книге. Он знает текст. Для прочего.

- Начинай, малька. — хмыкнул Петро, ​​поправляя капюшон на плаще, перелицованном из подрясника.

Семчик вернулся. Ромео недоделан.

– Еще слово – сам будешь девкой.

Вдохнул. В горле что-то случилось.

— «Мой нежный… мой…»

Все ребята постарше. Семен самый маленький. Первичек. Не смеются. Как будто кто-то роты зашивал.

На мгновение задержался и пошел по тексту четко, другим голосом, другой тональности:

– «Мой нежный Ромео. О, если бы ты ни был Монтекки! Или, если бы ты не был им, будь кем-нибудь другим!»

Звучало. Семчик смог. Голос изнутри. Как будто говорил кто-то другой.

Ромео не петрался в актерстве.

— Выварка без ручек! — кричал дядя из темноты зала. - Еще раз. Петр. Где страсть, глупая макитра?

(Дети целовали книги вместо друг друга.)

Платье висело где-то на гвоздике в гримерке. Он сразу сказал: «На репетициях нет». Услышали все. Как он уйдет, все посыплется.

Репетировали в юбках и рубашке. Парик в ящике. Петр целовал книгу. Вместо Семчика.

– Петр. Глупый теленок! – голос дяди сбивался на крик. – Ты болен или неспособен? Люби ее. Тряс! Или мне показать? Ты въ послушание или нет?

Спектакль умирал.

Любовью не пахло.

Семен стоял у стены.

Не умел целоваться. Еще никогда.

Джульетта не могла быть первой.

Но стало.

Семчик закрыл глаза.

Увидел маму. Как она стоит над ним, больным ночью. Гладить волосы. Шепчет: «Мой ангелик…»

Первый шаг. Вместо книги. Потянулся к Петру. Получилось. Поцелуй. В губы. Петр подыграл. Оделало безрукое.

– «Но если ты поклянешься быть моим любимым, я перестану быть Капулетти…»

Голос треснул, но выровнялся.

Все молчали.

Как стоять над бездной. И не падать.

Дядя был доволен.

******

День выступления. Гримерка. Семчик.

Все чесалось. Хотелось вырваться. Из пудры, из чулок, из себя.

Белое платье. В церковь. Тяжелое кружево. Жемчуг по корсажу и рукавам. Талия затянута. Чертов хвост волочится. Сироты спиной. Снизу юбки. Башмачок его размера нет. Только чулки.

- Еще немного, - прошептал Петро, ​​углубив пальцы в грим - Терпи. Ты герой.

– Меня тошнит.

Не ел со вчера. Только вода. Если бы жевал – выблевал бы все.

Петр что-то говорил — о ректорской ложе и гостях. Но Семен не слышал. Только ощущение: шершавая ткань, душное ожерелье, вязкая пудра, длинный парик кудрями, зудит и давит. Кожа исчезает от грима и помады.

Рассмотрел себя в зеркале. Там что-то другое. Не он.

Надо. Значит, сделает. Все. Точка. Сыграет. А потом сбросить. Содрать. Смыть. Забыть.

******

Свечи на стенах. Зал как черная яма. Идти скользко.

- Семчик. Твой выход.

Ступает. Платье цепляется. В чулках дрожит. Уже началось.

---

Реплики. Сам не слышит. Ректор с кем-нибудь в полутемной ложе. Чуть-чуть подается вперед. Ребята уставились. Все молчат. Главное – не сорваться.

Стена. С поцелуями.

Уже было. Ничего ужасного.

Семчик играет:

> — Я уже целую... А если еще не поцеловала, теперь поцелую...

Что-то не то.

Петр стоит, как баняк.

Он не может.

Джульетта в платье.

В панталонах и рубашке мог.

Теперь нет.

Глаза в пол. Бурмочет:

- Незачем…

Это ведь не по Шекспиру.

Как поступить?

Тишина, как в гробу.

Семчик, ты сам.

И тогда выныривает из темноты, не Джульетта — огонь и страсть:

> Спускай занавес темный, ночь любви,

чтобы глаз не сморг, как Ромео,

невиданный, пришел в эти объятия.

> Любовники таинства любовные совершают

при свете своей красоты. Когда же

любовь слепа – ей подходит ночь.

Ректор затаил дыхание.

Петр белеет.

Не Ромео. Не выдерживает.

Оборвался. Слобок.

А Семчик ведет – уже не роль, а себя.

Глаза сменились синими на серые.

> — Я целую теперь… в последний раз…

Шум в голове. Голод. Едва стоит вместе со всеми. На бис. Улыбается. Как следует.

Все верно. Выстоял. Спас. Будет лучшая еда.

Только падает занавес, из этого ада. В чулках, в платье, в парике, с помадой. Не видел ни отцов, ни ребят.

******

Гримерка. Наконец-то. Рвет дверь.

Вдруг.

Замирает.

Дядя Устим, сидит. Дым.

Встряхивает пепел.

Спокойно. Смотрит.

Семка дышит, как загнанный. Дядя встает, держит его за плечо и говорит:

– Не переодевайся.

Больше ничего.

> ПРИМЕЧАНИЕ. С. Петлюра действительно играл женские роли в театре во время учебы. Шекспира в том числе ставили.

## #23. Демони

I. ХРОНИКА ЗАКОЛОТА

Бунт в Киеве начался 29 января 1918 года. Когда в Крутах погибали дети.

Москва постаралась. План, главари и завезенное быдло – оттуда. И местных предателей хватало.

Цель как три копейки: перед входом Муравьева вонзить нож в спину. Все больше крови — лучше.

“Центральная Рада убивает простых рабочих! Враг в Киеве, а не из Москвы!”

По Киеву было несколько гнезд. Шулявка. Разделение. Демеевка. Всеволод Петров зачистил. Утирки ликвидированы.

Оставался "Арсенал".

Язва с навозом.

Московские рабочие, склад оружия, "простые рабочие", почему-то стреляющие, как снайперы.

Власть об этом знала. Начали чистить.

Не успели. Свои изменили. Перешли к врагу и передали оружие. Шевченковский полк против государства.

1 февраля прибыл Петлюра с гайдамаками и стрелками Коновальца, добавил Болбочан со своими. Развязка надвигалась.