– Марек, хоть ты… прекрати… – бормочет Симон и ныряет в теплую воду.

Оля. Входит. Тихо. Домашнее теплое платье, брусок. Шелковые тапочки. Несет чашку заваренной травы. Всегда лечит.

Скептически, но ровно:

— Znowu biłeś jakiegoś smoka? Колейнего? (Снова дракона давил, дежурного?)

(Пауза, рассматривающая тело)

— Новый репертуар?

(новый репертуар?)

Симон кивает. Прихлебывает. Медленно.

Оля садится на скамеечку рядом. Взгляд – на синяках и раздражение нежных мест. Потом – в глаза.

— Zażywałeś coś? (Принимал ли что-нибудь?)

— Вышло наконец.

Пауза. Тишина.

Оля:

- И что, было warto? (Было того стоит?)

Молчит. Смотрит на изразце, как всегда. Всегда эти лазурные изразцы.

Оля кивает в сторону антресольки.

– Dać coś? (Дать что-нибудь?)

– Уже нет.

— Или в тот раз в день bedziesz dochodził do siebie? (Сколько дней будешь оклигать на этот раз).

Симон криво улыбается.

– Недолго. Неглубоко.

Он встает. Обтирается. Надевает теплый халат. Пытается подпоясаться. Шарится от боли. Садится на борт. Возвращается туловищем к ней, босой, с влажными волосами.

- Москали зайдут в Киев. Готовьтесь ехать. С малышкой. Я останусь.

Оля смотрит. Спокойно.

- Kocham cię. Я тебя люблю, – говорит он на обоих языках.

Оля не отвечает. Коснется легко устами его лба — нет ли горячки. Молча встает. Идет ставить чайник. Марек за ней.

************

На тумбе – комплект.

Кобзарь - в пол ладони. Черная кожа, мягкий переплет, слепое тиснение. Для тайного кармана. Багровая плетеная закладка, как рассеченная вена.

Рядом – четки. Те же. Бусины цвета запеченной крови, черный ониксовый крест. Кисточка – как последняя капля на коже.

Берет. Обматывает четки вокруг запястья – раз, два. Скользят по коже свободно, приятно. Если три – как браслет, потужится. Однако так никто не видит.

Кобзаря – в карман. Самый ценный подарок. Одевается. И вспоминает.

***************************

I. ДОМ РУССОВЫХ

Полтава. 19 февраля 1900 г.

Стопки книг, тетради, запах печеных яблок. Густой дым. Под стенами – темные шкафы, на окнах белые занавески с прошвой, на столе – самовар, сырники, открытки с репродукциями. София Русова в теплом, строгом наряде, причесанная лентами, разговаривает с грузином. В окне – земская управа, напротив.

Сотни гостей отовсюду. День рождения Шевченко. Будет кролик, снова. Но пока чай, стихи, дискуссии. Обыски обязательно, но не сейчас.

Русовы здесь всего год. Вокруг них весь цвет, в каждом городе. Сейчас это Полтава. Стоит им появиться где-то, как через месяц – кружки, подпольные школы, литературные вечера.

Симон стоит у стены, греет руки о горячую чашку. Очки. Рубашка и жилет на пуговицах – плотно, плечи и талия акцентированы.

Тело стройное, спина ровная. Лицо чистое. Усов нет. Черты детские, губы рыхлые. Ему двадцать, но никто не верит. Но глаза слишком внимательны, холодны.

Мимо пролетают две барышни в сценических костюмах — чьи-то дочери. Одна прячет улыбку, другая, более гибкая, выныривает перед ним:

— Господин… — звенит, игриво. – Поможете?

Симон прицельно смущается.

— А что… вам… нужно?

Девушка поворачивается спиной.

—Застежка застыла. Прямо здесь, у талии. Помогите. Подержите мои волосы и управьте ее.

Девушка поворачивается спиной.

Симон держит одной рукой ее кудри, Все вокруг следят. Кто-то смеется.

Девушка делает шаг назад. Вдавливает Симона в стену.

- Здесь, - девушка наклоняется. – Пожалуйста…

Он крепче сжал руку.

Симон поднимает руку, другая на волосах. Касается застежки – легко. Невидимо для всех пальцы ныряют между корсажем и поясом ниже, чем следует, дольше, чем нужно и глубже, чем нужно.

Девушка начинает таять, а зрители прыскают из наивного дурака: не умеет застежку вправить. Если бы знали, что на самом деле происходит.

Симон неуверенно отступает. Опускает глаза. Вздыхает. Закрывается:

-Девушки, так нельзя. Я… я семинарист. Я… служу Богу.

Все рушатся со смеху. Вот глупо.

- Да ну, неужели вы еще… никого не целовали? – девушке не смешно. Пальти. Влажная. Голос сбит.

> «Simone, tu la veux, cette fille. Avoue-le.» (Симон, ты же ее хочешь. Признайся.)

И только чуть-чуть, на дне зрачков, —

бесные огоньки. Сыграл. Поверили.

Допивает чай.

Девушки теряются, как бабочки.

Софья Русова, проходя мимо, легко прикасается к его плечу:

— Так пришли к нам?

— Разве вам можно отказать, сударыня?

— Вы уже в наших списках, молодой человек. Александр! — кричит мужчине. — Это тот, что в библиотеке Шевченко постоянно выписывает!

Александр Русов подходит, кивает. Смотрит из-под лба.

– Хорошо, – говорит. – Хорошо, что читаете.

В комнату валяется Евгений Чикаленко в клетчатом костюме, усы, движения едва расшатанные — sous chauffé, после ужина с вином. Шуршит, бросает несколько шуток к полякам и наконец подходит к Русовым.

Останавливается возле Симона. Всматривается.

— Что это за синеглазая трепетная лань? — шепчет Софии, не особо унимаясь.

Пауза. Затем в лицо парню:

— Ты порой не поэт? А то я ищу. Нового Шевченко. Или Франко. Хоть кого-нибудь, чтобы не как все вульгарные писаки о страстях и любви ко гробу. Des crétins primaires sans talent

(фр. бесталанные кретины).

София смотрит на Симона снисходительно:

– Он не поэт. Скорее актер. Но может еще согласиться.

- Да. Ну, хочешь быть полезным – найди мне Гения, – Чикаленко искривил улыбку. – Настоящего. Без страданий публикой и без этих "хотевших сказать автор". Я вложу деньги — если что…

Симон упражняет очки:

– Если хотите, найду. У меня есть… знакомые.

– Ну вот. Уж лучше, — говорит Чикаленко. И, по-отечески, ляс по плечу:

только Гения. Других и так, как трясина.

Старшие уходят. Симон курит. Отправляется ближе к двери. Только бы не упустить.

— Губы у тебя — как в проститутке, — шепчет кто-то из ребят рядом. - Сладкие. Отдаешься ребятам…?

Симон разворачивается. Милая улыбка. Сигарета между пальцами. Плавно облизывается, затягивается, пододвигается, и медленно выдыхает парню в ухо. Голос как сталь:

— Выкрещу тебя. По полному. Обряд. Ушли. Тебе понравится.

Парень почему-то решает потеряться. А Симон опять святое дитя.

Вдруг. Трещат дверь.

И тишина.

Заходит Николай.

Михновский.

Сегодня он невероятный.

Оглядывает комнату – останавливает взгляд на Симону. На мгновение. Фиксирует. Легкая ухмылка. Идет дальше.

И ничто другое не имеет значения!

> ПРИМЕЧАНИЕ. Чикаленко очень не любил Михновского. Несмотря на то, что и тот, и другой дружили с Шеметами.

> ПРИМЕЧАНИЕ #2. Русовы были в Полтаве менее 3 лет. И как раз в это окно попал Симон.

На том доме сейчас гранитная доска с Николаем. Место первого прочтения "Самостоятельной Украины".

II. МАНИФЕСТ

Симон сбоку. Чтобы Николай его видел. Нет ни холода, ни простора. Только пульс. Только он.

Адвокат Михновский. Изгнан из Киева в Харьков. Теперь здесь, в Полтаве. Двухметровый. Настоящий. Каждое слово, как каленое железо. Провозглашает программу СВОБОДНАЯ УКРАИНА.

> — Мы возьмем силой то, что нам принадлежит по праву, но отнято у нас тоже силой.

Симон крепче сжимает четки. Его единственное заземление.

> — Мы не допустим, чтобы лучи свободы всех наций заблестели на наших рабских оковах.

В груди давит. Весь мир спрессован. Один человек. Один голос. Ритм.

> — Нас жменька, но мы сильны нашей любовью к Украине!

Симон дрожит. Четки уже трижды обмотаны. Смотрит в пол.

Волна – и его отпускает. Как благословение. Симон поднимает голову.

Глаза… становятся серыми. Густыми. Опасно счастливыми.

Я буду как он.

Я таким родился.

> — Времена вышитых рубашек и песен прошли и не вернутся. Украинская интеллигенция приступит к борьбе за свой народ. Кровавой и беспощадной. Нам не на кого надеяться и не оглядываться назад.

Николай закончил речь. Следил. Малыш - сбоку. Надень-таки подаренные четки. Дело будет.

Симон не знает, но Николай здесь ради него. Всё только начинается.

III. ЛЫСЕНКО

(Прошел год)

Полтава, 1901 год. Дом Русовых.

Грядут Шевченковские дни.

Даже уютнее, чем обычно: пахнет грушками в корице, кофе, пылью на книгах и коньяком.

В гостях Николай Лысенко.

Композитор, звезда эпохи. Древний друг семьи. София держит в пальцах клочок бумаги:

– Читай. Наш семинарист. Божья коровка. Отчаяние. Приглашает тебя.

Лысенко разворачивает лист.

Читает вслух как ноту:

> — Будем петь кантату Шевченко. Если хотите – приходите.»

– Мою кантату? Просто – приходите?

Слегка тянет он, поднимая бровь.

– Угу, – смеется Софья. — Солнышко знает, чего хочет. Хор в семинарии ведет. Управляет.

- А голос ... - Она останавливается, смакует. - Серебряная струна. Чистый, высокий, звонкий, сироты по спине. Мог бы петь соло в опере. Не желает. Говорит, не его.

- Самоуверенный, - с улыбкой говорит Лысенко. – Люблю такое.

— Молод, — смеется Софья. – Да. Может, кем-то станет.

- Да я вижу, - говорит он. Составляет лист, как партитуру. — Времени у меня маловато… Хотя… интересно услышать того, кто не хочет петь.

София сквозь улыбку, почти мурлычет.

— Ну ты нам на свадьбу создал такую ​​красоту… А я тебе — либретто для «Козы-Дерезы». Раз можно и к ребятам.

Лысенко слегка кланяется:

— Коза приказывает — должен слушаться.

IV. БЬЮТ ПОРОГИ (ДИРИГЕНТ)

1901. Полтава. Шевченковские дни.

Актовый зал семинарии. Холодно. Громко. Предчувствие.

Будут выполнять запрещенную кантату запрещенного Шевченко. Композитор здесь.

Хор в линии.

Ряса черным пятном.

Симон во главе. Молчит. Управляет. Рукава и юбка движения.

Очки. Кошачья пластика.

Маэстро за кулисами.

После короткой паузы:

— Буду играть, если блондин будет петь. Петлюра — будто да.

Симон не возражает.

Рояль ожил в руках у Лысенко.

Хор начинает.

Симон – один из. Выводит тенором:

> "Бьют пороги; луна восходит,

Как и первое сходил…”

Голос прозрачен, без вибрации, как стекло.

Лысенко поднимает глаза. Останавливается.

– Теперь solo. Я знаю. Ты – голос.

Симон выходит вперед.

Снимает очки.

Чуть ниже головы. Сжатые пальцы.

И поет:

> “Нет Сечи, пропал и тот,

Кто всем верховодил…”

Тишина как бездна.

Напряженный. Дышит неглубоко.

Голос – идеально ровный. Тонкое лезвие.

Лысенко вдруг убирает руки с клавишами.

Нема роялю.

– Без меня.

– До конца.

- Один.

Пауза. Бездна.

Симон смотрит в зал – черные силуэты, как призраки. Без стекол все размазано.

На Лысенко. Это приказ.

Симон a cappella:

> “Не вернутся запорожцы,

Не встанут гетманы,

Не покроют Украину

Красные жупаны!..”

Голос – теперь без опоры. Еще сильнее.

Пот течет по хребту.

Сердце – барабаном.

Глаза – стеклянные.

Но ведет.

> “Наша дума, наша песня

Не умрет, не погибнет…”

Слово, как лезвие по оврагу.

Каждая строка вырвана из мяса.

Каждая пауза — дрожь перед взрывом.

«Где же, люди, наша слава?»

Слава Украины!”

После последней строчки — никого нет.

Ни зала, ни боли, ни страха.

Только пустота и колокол.

Аплодисменты не решились родиться.

Лысенко подходит. Обнимает парня за плечи.

– Вам не петь. Вам людей вести.

Управляйте. Иначе погибнете.

Симон молчит. Касается креста под рукавом.

— Потому и дирижирую, — тихо.

Лысенко уходит.

Симон остается.

Черное платье жмет.

********

> КОНЕЦ КАНТАТЫ:

Пусть еще раз улыбнется

Сердце на чужбине,

Пока ляжет в чужую землю,

В чужом гробу.

(Т. Шевченко)

********

> ПРИМЕЧАНИЕ. Вам не померещилось. Вся кантата повторяет жизненный путь Симона. Но в 21 год он этого не знает.

> ПРИМЕЧАНИЕ #2. С горящего Каменца на последние деньги Симон отправит в Европу ученика Лысенко, Кошица, с "Щедриком" нести миром украинскую песню.

** И кантата, и Лысенко – все правда. Голос, достойный оперной сцены, у Симона не было. Только слышали его только близкие и друзья.

V. ИЗГНАНИЕ

Полтава. Семинария. 30 дней спустя.

За месяц до завершения.

Зачинщика и лидера.

Выгнали из семинарии.

“Пели песни на своем языке.

Этого их запрещённого поэта”.

"Политические неблагонадежный".

«В духе Мазепы».

Россия запретила обучаться.

Дядя епископ не вмешался.

Петлюра = мазепинец.

Теперь лицензированный.

Симон молчал.

Один из преподавателей:

- Жаль. Вы ведете людей. Должны стать епископом.

Симон коротко:

– Митрополитом. Буду. Просто не в церкви.

Исключен, но выбран.

Делегат на всероссийский студенческий съезд от Полтавы.

Возвращается. Арест.

Отец продают землю, чтобы вытащить.

Мать долго молчат.

Убегает на Кубань.

Губернский сыск.

Этнографическая экспедиция: украинская песня. Архивист. Фольклорист.

Учитель в городском училище.

Опека историка Федора Щербины.

Назовет Симона наследником.

1937 г. на смертном ложе будет звать.

На Кубани Симон начинает писать.

Статьи и обзоры. Выдается.

Работает с Кошицей.

1904 в Полтаве. Но снова нужно прятаться. Политический преступник.

“Посягает на устои русской государственности”.

Общеимперский розыск.

Ушел на повышение.

Убегать.

На этот раз – Львов.

Университет. Лекции. Грушевский. Франко.

И не только.

> ВОСПОМИНАНИЯ В.ВИННИЧЕНКО: Петлюра так и остался недоучкой. Выгнали, потому что провалил экзамены.