Завтра утром – цирк. Усатые рожи, портфели. Ефремов – вторая ряса, ненавижу. Сестра его еще ничего.

Потом вечером на Питер. К Керенскому.

Двое суток — в пути.

А когда буду там, во дворце: несколько часов у дверей.

А дальше – лизать их знатные жопы. За украинскую автономию.

Еще и салфетки подать.

Но главное завтра – другое.

Я решил.

Положу этому конец.

Хорошо, что он еще не знает.

Эти полтора месяца в Раде – невыносимы.

Одно дело письма, он за пол страны. Другая – каждый день.

Видеть. Чувствовать.

Как курит. Как дышит.

Как черкает бумаги.

Как стряхивает пепел.

Из-за него.

Не могу отдаться революции.

Страдает государство.

Еще неделю назад решил: уберу его. Потому что не выдерживаю.

Тринадцать лет я на поводке.

То туже, то свободнее. Чистенькими ручонками. Ни разу.

Херувим синьоокий.

Белые перья.

Петля. Петлюра. Нет каламбур.

Диагноз.

Когда хочет – пишет. Если нет – вздохни.

Главное – тихо.

Я в трещинах.

Он – не Бог.

Но. Смотрит сверху. А я – под ним.

Дым. Они.

Никогда не знаю, это ли конец?

Или просто P.P.P.S

Даже буквы – его.

У него женщина. Ребенок.

Я его письма. И себя – без него.

Пафосне: Amor aeternus, sine vita.

Чувствую. Что-то в доме не так.

Тишина не такая.

Всё на месте. Но. Что-то.

Кто-то.

Я теперь первый заместитель Грушевского.

Политика.

Меня пришли убивать.

Кухня. Спальня. Пусто.

Ванная.

Захожу.

Окно полуоткрытое. Цикады поют.

Щелкаю выключатель.

В-И-Н.

Голый.

В ванне.

Овальная. Небольшая. На ножках.

Посредине.

Под светом.

Вода темная почти по грудь.

Ничего не видно.

На этот раз еще тоньше.

Сидит.

Спина округлена.

Острые ключицы.

Лопатки и колени выше воды.

Плечи шире ванной — локти свисли за борта.

Руки свободно вниз, немного изогнутые.

Ладони - полуоборотом вперед.

На левом запястье – четки.

Багрові. В два охвати.

Черный крест с кисточкой

прилип к коже.

По нему капает на пол.

Правая ладонь сухая. Вывернутая немного вперед – естественно.

И шрамы над ней.

Едва заметны. Для чужого глаза ничего.

Но я знаю, где смотреть.

Тонкий. Параллельные.

Стертые, но не пропавшие.

Я видел впервые еще тогда. 13 лет назад.

Не говорит об этом.

И не нужно.

А ниже – точеные пальцы.

Указательный и средний.

Сигарета между ними. Тлеет.

Мой приговор.

То, о чем я годами думаю.

Хочу упасть лицом в изразце.

Но стою.

Время замерло.

Ангел сошел в мою ванную.

Интересно, где же крылья.

А у меня – тишина в паху.

Ничего нового. Каждый раз.

Зато завтра штаны будет разрывать.

Упомянул. Ключ. Один. У него.

Ни разу еще. До сих пор.

И он здесь. И я здесь.

А завтра все изменится.

- Что, испугался? - спрашивает, не глядя. — Это я. Кто там в этом году… Клавдия Петровна?

Меня скрутило.

– Нет. Она… женщина. С ребёнком.

Вращается. Немного наклоняет голову.

Сверлит синим льдом.

Пальцы медленно между серыми мокрыми прядями.

- С твоим ребенком. Единственная, кто тебя нахер послал. Ты ничего не сделал. Спина болит. Лечусь у тебя в ванной.

Я молчу. Потому что правда.

Ушел на кухню. Хлынул, что было.

Возвращаюсь с бутылкой. Он уже на диване.

Сидит. Охватил острое колено.

Вытертый. Только с волос немного.

- Здесь останусь, - говорит. - Далеко уходить.

Смотрит прямо в глаза. Как обычно.

Голос его высыхает:

– Я тебя не возьму. Спина. Сегодня – нет.

Так спокойно. Как о погоде.

И идет дальше:

– А ты думал, я не знаю?

Я читал Фрейда. Даже он такого, как ты, Володя, не представлял.

Тянет под меня — а мучаешь женщин.

Отвратительный.

Камни на голове.

Гвозди под ногти.

Он меня читает до последней строчки.

Сажусь рядом.

Скривился:

– И давай, Володя, без сопляк. Ты не единственный в мире. 13 лет ходишь и молчишь.

Я достаю рюмки.

– Нет, – говорит. - Лекарство. Алкоголь – противопоказан.

Свет выключаю. Я – в постели. Он – на диване.

В ушах отбивает барабан.

Он. Сказал.

Это.

Я ждал.

Спрашиваю.

- А почему Леся?

Пауза.

– Максим Славинский. Ольманах. Лесин… Ларисин любовник.

В Питере договорились: будет дочь - название Леся. Он находится в Центральной Раде. Спроси сам.

Он уснул.

А я лежу. Смотрю в потолок. До утра.

Теперь все сказано. Кроме завтрашнего.

Или.

Он.

Знает? - о завтра.

> УЧЕБНИК УКР. ЛЕТ, 10 класс:

«В своем творчестве Владимир Винниченко разоблачал бессмысленность и искусственность старой святеничной морали. Выступал против аморализации человека буржуазным обществом.»

4. CAMERA EYE [СИМОН]

С. Рада

28.06.1917 на должность заместителя.

На следующее утро, 28 июня, было оформлено первое украинское правительство. Генеральный секретариат.

Во главе - Владимир Винниченко

(первый заместитель Председателя Центральной Рады)

Фотографа вызвали сразу после протоколов. Все суетились.

Симону не дали стула со спинкой.

Указали: сюда.

Крайний правый.

Стул был ниже других.

Его буквально посадили так,

что плечи провалились,

и на фото он казался меньше,

чем на самом деле.

Он сел. Осторожно.

Спина болела с ночи.

Лекарство не подействовало.

Туловище будто просилось внутрь.

Но нужно было держаться.

Не согнуться — окончательно.

На нем был пиджак, стилизованный под военную форму — между гражданским и фронтовым. Воротник жестко стоял, мозолил, пуговицы отблескивали, но это не был мундир.

Рядом - Ефремов в вышиванку, молча.

За спиной Мартос, взгляд сторожкий.

"Смотрите в камеру."

Симон не мог.

Лишь немного повел головой.

Руки на коленях.

Пальцы не сжимались.

Его не назначили.

Совещательный голос.

Обязанности без полномочий.

"Оттуда" не утвердили, сказал Володя и улыбнулся.

Фото было поставлено так, чтобы тот, кто имел в руках ножницы, мог одним движением его срезать.

> УЧЕБНИК ИСТОРИЯ УКРАИНЫ, 10 КЛАСС:

«28 июня 1917г. С.Петлюра был назначен Генеральным секретарем по военным делам.»

> НАУЧНАЯ МОНОГРАФИЯ:

«Петлюра оставался главой УХИК, а не Генеральным секретарем...

У него был только совещательный голос. Подписи и полномочий не было.

> ДНЕВНИК В. ВИННИЧЕНКО:

«Сегодня возникли украинские власти. Генеральный секретариат. Это было идеальное правительство. Основой его была добрая воля, доверие и общая цель.

Было жарко. Пил чай с лимоном.

> ДНЕВНИК С. ЕФРЕМОВА:

«Я в 1917 году не узнал бывшего Симона: вырос, уважился, развился.

В Центральной Раде в 1917–1918 годах он был одним из самых вдумчивых и развитых политиков.»

[Примечание от автора. Эта фотография во всех учебниках, википедии – повсюду]

5. Я твой отец (отцеубийство)

Киев, июль 1917

Михновский не поднялся. Сидел, как всегда, ровно, упрямо. Кабинет был в старом доме, с толстыми стенами и тяжелыми запыленными занавесами. Воздух застыл, как кисель.

Симон заметил, что здесь все осталось, как было: дубовый стол, карта с масляным пятном в центре, газеты с заголовками из прошлой жизни.

– Это ты? - спросил Михновский тихо.

Симон остановился перед столом. Кивнул.

- Я ждал тебя, - сказал Михновский. – Еще тогда. Когда тебя выдвинули в Комитет.

Ты стоял сбоку.

Симон молчал.

– Я с тобой, всегда был и буду, – сказал наконец.

– Знаю, – ответил Николай.

– Поэтому должен уничтожить, – выдохнул Симон.

Пауза.

– А чего именно сейчас? - спросил Михновский.

Симон посмотрел прямо:

— Потому что их казнят.

— Кого?

– Сам знаешь. Твоих. Полуботковцы. Если ты им не скажешь разойтись, я это сделаю. Тогда уже не будет возврата.

Михновский не повел бровью.

— Тебя убьют следующим. Очень скоро.

Симон подошел вплотную. Осторожно поставил на край стола руки – костяшками вниз. Леву. Право. Наклонился к Николаю.

Глаза – в глаза.

И тихо:

– Я передам, найду наследника.

И он пойдет дальше. Даже если меня не станет.

— Что ты передашь, чудо ты гороховое, — проревел Николай, хохоча.

Симон не моргнул:

- Что Украина будет свободной.

Николай понизил тон:

– Как? Из-за нас с тобой, мертвых?

Симон молча ушел.

Дверь не скрипнула. Воздух не шелохнулся.

> ВОСПОМИНАНИЯ М. ГРУШЕВСКОГО:

«Тогда мы еще не знали, что Симон Петлюра – это Михновский,

только интеллигентный и кроткий.»

6. HELLO DARKNESS [СИМОН]

Июль 1917

Киев, село Грушки. Нынешняя станция метро Берестейская.

**Полуботковцы — самовольно созданный прибывший в Киев полк из Чернигова, чтобы провозгласить независимость Украины. 5000 душ**

Симон приехал один, сам управлял.

Без охраны, без знаков. Воины стояли плотно – молчаливые, зажженные. Некоторые еще с штыками.

Он остановился перед группой. Кто-то выкрикнул:

— Мы не предатели! Мы хотим независимости!

Его окружили. Кто-то просил, кто-то кричал, кто-то уже умолял.

– Мы же за Украину!

– Мы не доверяем словам!

- В Раде слабаки! Вы нас сливаете!

– Пусть Симон скажет!

Он слушал. Долго. Не перебивал. Не оправдывался. А потом стал на какой-то ящик. Посмотрел поверх голов.

Речь была короткой. Голос пришлось снизить. Глаза теплые, серые.

- Братья.

Я просил вас не вносить дезорганизацию в наши ряды. Я не осуждаю вашего гнева.

Но у вас нет права на самочинство.

Враг ждет, чтобы мы развалились изнутри. Не давайте ему этого.

Мы не можем быть анархией. Должна быть сила. И порядок.

Он сошел без аплодисментов. Затем последовал приказ.

Разоружить полуботковцев.

Тихо. Официально.

Их отправили на Западный фронт [первой мировой]. Очень скоро из 5 тысяч осталось пятеро.

Поручик Михновский был отправлен туда же.

Симон вышел из автомобиля. Шел к зданию Центральной Рады.

Левая рука в кармане.

Две багровые риски охватили запястье.

Ониксовый крест немного охлаждал. Никто не видел.

> Чтобы жить среди волков, нужно стать волком.

Нужно жить среди волков, нужно самому стать волком.

[от автора. Документов об этих событиях почти нет. Очень скоро, зимой, некому будет защищать Киев.]

7. Они мне звонят

Перед отъездом, в своем кабинете, Володя сказал:

> — Встреча Розы. Ты единственный, кто не будет есть из моей тарелки.

Симон взглянул, тихо:

> — Что ты так всего боишься, лидер революции?

---

Киев. Июль 1917 года.

Вокзал дышит огнем.

Роза стоит у колонны. Чемодан в руках. Телеграмма в сумке.

Володя: "ТЫ МНЕ НУЖНА. В КИЕВ"

Симон выходит на платформу ровно, без спешки.

Жакет. Новые очки. Часы на ремешке. Платок уголком. Оксфорд.

В руках — охапка белых лилий.

Подходит. Поклоняется галантно.

> — Симон Петлюра. Подчиненный вашему мужу. - Улыбается. – Я по описанию не так должен был выглядеть?

Она немного удивлена:

> — А какая у вас должность?

Симон улыбается:

- Сам точно не знаю. На каком вам удобно языке?

Она смотрит на него дольше, чем нужно: - Что, вы действительно не знаете?

Он возражает: - Вы из Москвы. Жили в Париже. Сейчас – в Киеве. Я не хочу ошибиться.

Она улыбается: цветы нежные.

Лилии? А почему бы не розы?

(Лилеи? А почему не розы?)

— Это было бы обычным делом.

(Это было бы банально.)

— Но это было бы в стиле Володи.

(Но это было бы в стиле Володи.)

— Вот почему — не розы.

(Именно поэтому – не розы.)

---

Они идут рядом. Не прикасаясь.

Она что-то о погоде, о Сорбонне. Он кивает.

А в голове Симона – Володины фразы.

Те же, которые тот повторял во всех письмах:

"Когда она смеется – это ты. Она всегда – ты."

И вот она рядом.

Живая. Солнечная. Экзотическая.

И Симон думает только одно:

> Как можно было ее не разглядеть?

## #17. Одержимость

1. ÉTIQUETTE [ВОЛОДЯ]

Киев. Отель Savoy. Крещатик, 38

[от. авт. между ЦУМом и КГГА]

Ген. Секретариат. Июль 1917

Прием. Юбки. Корсеты. Парфюмы. Светские беседы.

Я в нарядном. Но голый. Всем от меня нужно только одно:

– А где ваша?

– Без женщины?

– Как же так.

Не может глава правительства быть холост.

Шампанское звенит. Шпажка от бутерброда уколола язык. Борода подходит, руку на плечо, нежно по-отцовски: «Для твоего блага, Владимир Кириллович».

Им нужна проштампованная самка.

> Jupe certifiée, — сказал бы он и скривил бы губы. (*фр. одобренная юбка)

Кто. Дал. Право. Лезть в мою жизнь!

Ничего. Скоро будете звать женщин – чтобы вам цветы носили. На кладбище.

2. LORNET [ВОЛОДЯ]

Киев, Владимирская, 57

Центр. Совет. Июль 1917

Большой Зал.

Заседание. Шуршание. Скрябание. Духота.

Сотни задниц с дипломами. Названия "Власть".

Профессор трясет бородой. Оторвался от описания очередного казацкого сражения.

Пишет о своей Хмельнитчине прямо в Центральной Раде. Говорит, что Освободительная война – это важно.

> ОН прошептал бы: L'hypocrite (фр. лицемер). Он здесь. Сидит далеко. Не смотрит.

Профессор размахивает бумажкой.

— Уважаемое общество, письмо из Галиции. От ребенка, внука моего коллеги, мецената и хорошего друга. Гимназист. К господину Винниченко.