Она смотрела в окно мчавшейся на скорости сто сорок километров в час «Ласточки» и радовалась тому, что смогла купить билет на место по ходу движения поезда. Спиной Варя ездить не любила, ее даже подташнивало немного, когда картинка удалялась, а не приближалась. Единственное, что доставляло ей неудобство в этой поездке, так это сосед. В вагоне было разрешено перевозить животных, и он взял с собой маленького лохматого песика. Тот царапал свою переноску, то выл, то тявкал, а хозяин то и дело вскакивал, чтобы его успокоить. Когда собачонок еще и обделался от стресса, Варя встала и ушла в другой конец вагона. Ей оставалось ехать тридцать минут, и можно постоять.

Она надумала поехать в родной город в день своего настоящего дня рождения спонтанно. Узнав, что на следующей неделе не сможет освободиться не только Тоша, но и Ари, решила не тянуть, а отправиться поскорее. На два ближайших дня у нее никаких дел, значит, можно провести их в Гороховце.

— А как же поминки? — спросила у нее Софья Петровна. — Ты собиралась быть на них.

— Спросила у Ари, нужна ли моя помощь, та сказала, что нет, — торопливо ответила Варя, рассовывая по карманам рюкзака вещи в дорогу.

— Но что за спешка? Кто-то из родни заболел?

— Все здоровы. Тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнула через левое плечо она. Варя считала эту привычку провинциальной, но никак не могла от нее избавиться. — Просто билеты с большими скидками выложили, не могла не купить.

— Когда вернешься?

— Завтра к вечеру, — ответила она и, помахав на прощанье Софье Петровне, выскочила из квартиры.

И вот она в поезде, а меньше чем через час будет дома.

Пора звонить маме!

— Как подъезжаешь к городу? — всполошилась она. — Ты же на день рождения собиралась! С друзьями.

— Не получается. К тому же… день рождения у меня сегодня.

— Уже жалею, что сказала тебе об этом, — вздохнула мама. — И предупреждаю: все последующие годы поздравлять тебя буду по старинке.

— Я не против. Но раз уж я приехала…

— И очень жаль, потому что меня в Гороховце нет! У меня командировка.

— С каких пор ты ездишь в командировки?

— Уже месяц, как я на новой работе. Сопровождаю туристические группы по Золотому кольцу. В город вернусь только через три дня. Почему ты не предупредила, что приедешь?

— Это было спонтанное решение, — пролепетала Варя. — Как жаль, что я тебя не застану… Но хотя бы бабушку навещу и отца.

— К Рите еще зайди, — так звали ее двоюродную сестру. Ту самую, что разбила Варины мечты о балете, назвав «коровой на льду». — Она собирается переезжать в Краснодар, к парню своему поближе, уже и работу там нашла, так что не скоро теперь увидитесь.

— Постараюсь. — Но про себя решила, что не пойдет. Рита всегда была не только злоязыкой, но хвастливой, а сейчас у нее целых три повода для бахвальства: переезд, новая работа, парень, с которым все серьезно. — Мам, я давно спросить хотела, да забывала… Лана как поживает?

— Кто?

— Родственница наша из Бишкека. Шахматистка.

— Вот ты вспомнила! Она давным-давно перестала кому-то из нас писать. — В трубке что-то грохнуло. — Выронила телефон, — сообщила мама. — Неудобно разговаривать мне, в дороге трясет. А скоро связь пропадет. Пока, дочка.

И отключилась. Чересчур поспешно, как показалось Варе.

А поезд тем временем подкатил к платформе. Стоял он всего две минуты, и пассажиры торопились покинуть вагон. Мужчина с брехливой собачкой был в их числе.

С вокзала Варя решила отправиться к бабушке. Та точно находится дома, поскольку выходит в город только в сопровождении. Старенькая, но шебутная, она еще прошлым летом ходила на станцию, чтобы продавать соленья. Банки грузила в тележку и волокла ее, считая это зарядкой. В итоге упала, сломала шейку бедра и теперь только с ходунками передвигается. Но все равно рвется на волю, и дочки ее сопровождают, но Вариной мамы сейчас нет в городе, а ее сестра работает на пятидневке.

Бабуля всю жизнь прожила с родителями. И мужа в тот же дом привела, дочек в нем вырастила. Сейчас одна в нем осталась. Как ни уговаривали ее родственники переехать к кому-то из них, та ни в какую. Считала, что дом без хозяина нельзя оставлять. Тем более такой старый, как их, — под мансардным окном до сих пор сохранилась дата постройки «1908». Сама матриарх в нем выросла и еще несколько поколений семьи. Считай, фамильное гнездо, его беречь надо.

От станции до дома Варя шла минут двадцать. Но она не торопилась, по сторонам глазела и по пути зашла в магазин за гостинцами. Бабушка любила виноград кишмиш, вафельные торты, вареную колбасу с жиром и сушеные кальмары. Их она разжевать не могла, но посасывала с удовольствием. Ко всему этому набору Варя добавила бутылку кагора. Только его бабушка признавала, выпивала ровно две стопки: одну за здравие живущих, вторую за упокой усопших.

— Есть кто дома? — прокричала Варя, открыв входную дверь. Та запиралась только на ночь.

Но ей не ответили. Бросив сумки на стол, Варя отправилась искать бабушку.

— Варюха, ты? — ахнула она, когда нашлась в саду. Сидя на перевернутом ведре, она собирала граблями опавшие яблоки. Ходунки стояли рядом. — Вот это сюрприз!

— Привет, бабуля.

— А мамки-то нет!

— Знаю. — Она помогла старушке подняться и обняла ее. — Ты как?

— Здоровье в порядке, спасибо зарядке, — беззубо улыбнулась она. — Соберешь яблоки в ведро? Переберу потом и пюре наготовлю.

Варя, естественно, не отказала. И пока она занималась антоновкой, бабушка накрывала на стол. Управилась она быстрее внучки, что ту давно не удивляло.

Они поели жареной картошки с колбасой и луком, маринованных грибов, перцев, огурцов. Бабушка открыла штук пять разных банок, и Варе пришлось попробовать каждую из закусок. От кагора тоже не удалось отвертеться, ведь бабушка первую стопку подняла за нее.

— С наступающим днем рождения, Варюха!

— Разве он не наступил? — И посмотрела внимательно. — Мама сказала, что на самом деле я родилась сегодня.

— Разве? — Старушка пригубила кагор и отставила стопку. — Старая я, не помню. — И ткнула вилкой в кусок жареной колбасы с растопленным жирком.

— Ты еще десять лет назад пеняла на память, когда раньше времени меня поздравляла. А теперь оказывается, что правильно делала, потому что не двадцать третьего у меня день рождения, а семнадцатого.

— Да какая разница?

— Никакой.

— Тогда зачем об этом говорить? — И снова потянулась к кагору. — Расскажи лучше, как живется тебе в Москве? Я была когда-то в столице, от завода своего на экскурсию ездила… Эх, и красивый город! А большой какой!

— Бабуль, умоляю, давай поговорим не о моем настоящем, а о прошлом?

— Об этом — с матерью.

— Она отделывается от меня несколькими фразами. Заученными, как мне кажется. А ты жила здесь, в доме, когда я на свет появилась, так ведь? Бродяжка забралась к вам в сарай, чтобы родить…

— А мать моя и твоя прабабушка помогла ей с этим. Она, как ты знаешь, когда-то акушеркой работала.

— И что, роженица вот сразу взяла и сбежала?

— В ту же ночь. Мы ее обмыли, уложили отдохнуть, а она через окно сиганула, и с концами!

— Не искали ее?

— Нет. Решили, что если ей ребенок дорог, сама вернется. А если нет, мы его воспитаем.

— Сколько ей лет было? Как выглядела? Имя называла? Хоть что-то расскажи мне о ней…

— Юная девушка. Худенькая, маленькая, не поймешь, сколько лет. Пятнадцать, может. В обносках, с головой немытой…

— Пьяница, наркоманка?

— Нет-нет! — запротестовала бабушка. — И не проститутка с трассы. Бездомная. В те годы бомжей много было, особенно в наших краях. Зданий заброшенных — тьма, сады-огороды кругом, есть где укрыться, чем накормиться.

— Она, наверное, специально в ваш дом залезла, зная, что в нем живет акушерка.

— Или ей просто повезло, — пожала плечами старушка. — Наш дом недалеко от вокзала, но стоит на отшибе. Как мы поняли, девушка приехала на электричке, на ней же и сбежала из города. На самой первой, в пять утра.

Старушка тяжело встала и, опираясь на стол, потянулась к ящику, чтобы достать из него салфетки.

— Не реви, — сказала она и протянула одну внучке. Та и не заметила, как заплакала. — И не жалей себя…

— Я не себя жалею, а ту бродяжку, которая меня родила. Скажи хотя бы, как ее звали?

— Она назвалась Элианой, — хмыкнула бабушка. — Тогда бразильские сериалы были популярны, и в одном была героиня с таким именем. А как на самом деле девочку звали, не знаю. В ее котомке документов не было.

И тут Варвару как кипятком ошпарило!

— Она была смуглой брюнеткой?

— Да, чернявенькой.

— С родинкой вот здесь? — и указала на кончик носа.

— Этого я не помню.

— Ба, скажи правду, умоляю! — Варя вскочила из-за стола, едва не перевернув тарелку.

— Ты чего всполошилась так?

— Лана, родственница из Бишкека, это моя мать?

— Какая еще Лана?

— Та, что играла со мной в шахматы! — Она помнила, как та теребила родинку, когда думала над ходом.

Бабушка молчала, упрямо поджав губы.

— Она все же вернулась за мной, но поздно? Вы прогнали ее и велели забыть обо мне?

— Прогнали? — рассердилась старушка. — Да она опять сбежала! А мы готовы были позволить ей общаться с тобой на правах родственницы. Так радовались приезду… — Она снова встала из-за стола, но теперь чтобы пересесть в кресло. Варя помогла ей. — Мать твоя меня не простит, наверное, за это, но я расскажу, что знаю. Я давно хотела, но мне все твердили — не надо травмировать ребенка лишний раз. А какой ты ребенок? У меня в твоем возрасте уже своих детей двое было…

— Я буду очень благодарна тебе за правду. И если ты попросишь, я скрою ее ото всех.

— Да не врали мы тебе в главном. Тебя родила юная бродяжка, забравшаяся в дом. А потом сбежала.

— Но она появилась вновь через несколько лет!

— Свалилась как снег на голову. Но твоя прабабушка ее приняла. Она тогда уже очень хворой была, многое забывала, путалась, заговаривалась. Приняла гостью за родственницу из Бишкека, но я по родинке на носу узнала беременную бродяжку. И маме твоей рассказала, кто она на самом деле. Мы ее на разговор вывели и кое-что узнали о девочке…

Варя жадно слушала бабушкин рассказ, который, увы, оказался коротким и имел несчастливый конец.

От Ланы отказались в роддоме. Она была недоношенной, очень болезненной. Потом еще и задержка в развитии обнаружилась. Поэтому крошку никто не удочерил и она попала в детский дом. Худая, крохотная, очень смуглая, она подвергалась постоянной травле. Мартышка, так ее обзывали. И не принимали ни в одну компанию. Училась Элиана тоже плохо. Читала еле-еле, с трудом запоминала тексты. Деду Морозу стишок рассказать не могла. Педагоги считали ее безнадежной, пока один не застукал ее за шахматами. Оказалось, Элиана (тогда ее звали Машей, а красивое имя героини бразильского сериала она взяла себе, когда получала паспорт) с четырех лет играет… С самой собой! Он проникся к девочке, стал с ней заниматься, и не только шахматами. Вскоре Лана подтянулась по всем предметам, даже литературе. Могла бы в хорошистки выбиться, если б педагог не переехал в другой город. На прощание он подарил своей подопечной карманную доску.

С ней она сбежала из детского дома через несколько лет. Сбежала не одна, а с мальчиком, который был добр к ней и взял под свое крыло. Из благодарности Лана ему отдавалась, но когда тот понял, что она беременна и срок уже большой, бросил. Девочка выживала как могла, держась особняком ото всех. За всю жизнь она доверилась двоим людям, педагогу и другу, и те ее бросили. Так стоит ли еще с кем-то связываться? Третьего предательства ей не пережить!

Родив, Лана бросилась в бега. Она моталась по городам, пока ее не поймали. Тогда она назвалась другим именем, сочинила историю про мать из Средней Азии, которая приехала в Россию на заработки, но погибла, и она осталась сиротой. Внешность помогла ей в этом.

— Ты родом из Киргизии, девочка? — спросил у нее милиционер.

— Кажется.

— А сколько лет?

— Одиннадцать.

— Так мало? — ахнул тот. После осмотра гинеколога стало ясно, что ребенок прошел через роды.

— Или двенадцать? Я точно не помню, — сказала шестнадцатилетняя Лана. — Я головой стукалась, и в ней иногда темно и пусто.

Ее определили в интернат, и в этом девочка прижилась. Она хорошо училась (что неудивительно, ведь программу шестого класса она уже проходила), была послушной, а если к ней цеплялись злые дети, Лана изображала припадок. Полтора года бродяжничества многому ее научили, притворству в первую очередь.

Окончив среднюю школу, она поступила в училище. На фоне остальных ребят не выделялась, казалась их ровесницей. Только с парнями не встречалась, хотя желающие ее пригласить на дискотеку были.

— Не ходит она на дискотеки, — сообщали им ее сокурсницы. — И парнями не интересуется… Только шахматами!

Лана, уже став дипломированным парикмахером, ехала в Москву, когда услышала: «Следующая станция Гороховец». Тогда-то и вспомнила о дочке.

— Только тогда? — прервала бабушкин рассказ Варя.

— Она так сказала. А что переживала все эти годы на самом деле — поди знай. С Ланой трудно было разговаривать. Каждое слово клещами тянули. Понятно, почему ее считали отсталой. Еще взгляд у нее такой…

— Задумчивый? — припомнила Варя.

— Отстраненный. Ты ей вопрос задаешь, а она сквозь тебя смотрит и молчит. Приходится повторять. В общем, с горем пополам мы из нее что-то вытянули. Мы — это я и мама твоя. Отец не в курсе. Матриарх тем более. Она спросила: «Откуда ты, девонька, родом?» Та по привычке: «Из Киргизии». Вот так и оказалась она нашей родственницей из Бишкека. Или я уже об этом говорила? Все же память уже не та у меня. Буду повторяться, останавливай…

Три дня пробыла Лана в их доме. С Варей не нянчилась, только в шахматы играла. Едва научила, сбежала.

— Как и в первый раз, — пояснила бабушка. — По-английски. Когда проснулись мы, ее нет. Но письмо прислала потом. В нем всего пара строк, и все же. Лана благодарила нас за заботу о дочке и обещала больше не беспокоить. Скупа на слова оказалась и в письме.

— Я найду ее! — выпалила Варя. — И разговорю…

— Не получится.

— Да, я понимаю, это трудно, но если она вам назвала свою фамилию… А то письмо? Откуда оно пришло? Адрес был указан?

— Не получится, Варя! — прикрикнула на нее бабушка. — Нет Ланы в живых.

— Откуда ты знаешь?

— Сходи в зал, принеси мою шкатулку хохломскую.

Варвара бегом бросилась в комнату, открыла дверцу шкафа, в котором бабушка хранила ценные вещи. Он был на замке, но ключ торчал в скважине, потому что материальной ценности вещи не представляли. Даже шкатулка, на которую когда-то всей семьей скидывались, недавно треснула, но бабушка не выкидывала ее, а заполняла прочим памятным хламом.

— Пять лет назад на наш адрес пришла бандероль, — сказала она. — Совсем маленькая коробочка. В ней записка.

— От Ланы?

— И да, и нет. Написанная по ее просьбе медсестрой подмосковной больницы. Лана отправлялась на серьезную операцию и боялась, что не перенесет ее. Так и оказалось. И когда стало известно о смерти пациентки, медсестра выполнила ее предсмертную просьбу, а именно: отправила нам вот это!

С этими словами бабушка открыла шкатулку и достала из нее деревянную фигурку.

— Это оставленная в роддоме малышка сжимала в своем кулачке, — добавила она. — Единственная вещица, которую ее мать оставила девочке на память о себе. Лана хотела, чтоб она стала твоей. «Если вы захотите когда-нибудь рассказать Варе обо мне, отдайте фигурку ей!» — дословно процитировала ее слова медсестра. — Бабушка протянула ее внучке: — Делаю это сейчас, а не пять лет назад. Тогда мы решили тебе рассказать только часть правды.

Варвара повертела деревянную фигурку в руках.

— Как думаешь, что это?

— Ясно что, шахматная ладья, — ответила бабушка.

— Это ферзь, — поправила ее Варя. — Или советник.

— Только странного цвета. — Фигурка была зеленой.

— Нет, это фигурка из другой игры. Индийской. Она называется чатурангой.

— Не слышала о такой.

Зато Варя слышала! И знала теперь, чьей дочкой была Элиана…

И чьей внучкой является она сама!

* * *

Он долго оттягивал этот момент…

Говорил себе, нужно навестить их, это традиция, но придумывал для себя множество отговорок, чтобы перенести визит на кладбище.

И вот он тут! Стоит возле двух могил с одинаковыми памятниками. Яков их заказывал и ждал, когда установят. Убедившись в том, что все идеально, он уехал из Москвы.

С портретов на мраморе на него смотрели теща и жена. Кира и Лолита. Разные при жизни, похожие после смерти. Гравер точно передал черты их лиц, но чуть изменил выражение. Наверное, намеренно, чтобы было очевидно, что в обнесенных оградой могилах лежат мать и дочь.

Кира Григорьевна Мазур и Лолита Эдуардовна Аскерова.

Яша отпер калитку и прошел к могилам. Встав между ними, возложил цветы сначала жене, потом теще. Желтые розы и белые гвоздики. Кира Григорьевна и при жизни любила именно эти цветы, что удивляло ее мужа. Он считал их первомайскими и похоронными. Казенными или траурными. А она возражала: «Научное название гвоздик диантус, что в переводе с греческого — божественные цветы!»

— Кого я вижу! — услышал Яша за своей спиной и обернулся. — Неужели наконец-то решили сами принести девочкам цветы?

— Простите? — На него смотрел кряжистый мужчина в робе. Сутулый, с мощными руками, бычьей шеей, но нежным лицом поэта Серебряного века.

— Я тут работаю, — пояснил он. — Смотрителем. За могилками ухаживаю. За этими в том числе.

— У вас прекрасно получается.

— Делаю работу на совесть, — с достоинством кивнул он. — И розы с гвоздиками покупаю на дни рождения, как вы велели.

— Это не я.

— О, простите. Думал, у девочек только один человек остался, и если это не вы…

— Сестра Киры Белла только недавно умерла. Наверное, она перечисляли деньги.

— Нет-нет, это мужчина. Он звонит, спрашивает, все ли в порядке с могилами. Уточняет, не изменился ли счет. Так это не вы?

«Нет, это Эдуард Львович, — мог бы ответить ему Яков. — За могилами чужими руками ухаживает. Но сам на кладбище не ходит, потому что его мучает совесть».

— Хочу тоже вас нанять, — вслух сказал он. — И узнать номер счета.

— До конца года мои услуги оплачены.

— На будущий. Вдруг с тем мужчиной, что печется о своих девочках, что-то случится…

Что именно, Яков пока не решил. Нужно сначала найти Бориса, убедиться в том, что он — не он, а потом думать, как Мазура наказать. Естественно, мысли разные лезли, но он гнал их, потому что планировать месть не то же, что ее совершать. Когда-то Яша был твердо уверен, выпади ему возможность, он убил бы тестя. И представлял себе, как выпускает ему пулю в сердце. Даже в тир ходить начал… Но когда занятия с психотерапевтом дали плоды и он более-менее пришел в себя, Аскеров радовался тому, что судьба избавила его от греха. А чуть позже преподнесла в подарок известие о смерти Мазура. Тот умер в тюрьме от сердечного приступа! Значит, страдал, мучился…

Теперь оказывается, что не настолько, чтобы сдохнуть. Убийца жив, здоров, бодр и весел. Он отдыхает на море, свободно разгуливает по Москве, получает пенсию законопослушного труженика, еще и квартиру его сдает… И что с таким делать? Отдавать в руки правосудия? Чтоб сгнил в тюрьме? Покалечить? Вывезти в тайгу и бросить там на растерзание волкам?

«Убить!» — рычал внутри его голос того человека, которым, как Яша думал, он быть перестал. Злой, ненавидящий ублюдок, жаждущий мести.

Как усмирить его? И стоит ли?

Не успел Аскеров покинуть кладбище, как ему позвонил Зобов.

— Боюсь, накладные расходы возрастут, — первое, что сказал он. — Зато я уже много чего нарыл.

— О деньгах не волнуйтесь, главное — результат.

— Вы были правы, Мазура из больнички вывезли под видом трупа.

— Как вам удалось это узнать?

— Благодаря вашим деньгам я разговорил главного человека, бывшего начальника зоны. Ему до пенсии оставалось три года, когда Мазур попал к ним. За него кто-то хлопотал (кто именно, он ни за что не скажет, да это и не важно), и тому устроили райские условия. А еще в больничку, как в санаторий, отправляли.

— Все это дорого стоит, правильно я понимаю?

— Думаю, Мазур отдал все, что имел, своему покровителю. И цель была — оказаться на свободе, а не хорошо сидеть. Не сразу, но это организовали.

— Куда его вывезли?

— Доставили до станции. За бабки договорились с проводником, что тот в своем купе доставит Мазура до Петрозаводска. Там его должны были встретить и отправить дальше машиной. Но тот сошел раньше, и след его потерялся.

— Наш колобок и от бабушки ушел, и от дедушки?

— Верно говорите. Попав на свободу, он взял судьбу в свои руки. Зачем лишние свидетели? И люди, которые считают, что ты им должен, хоть и содрали с тебя три шкуры? Школа КГБ даром не проходит!

— Не восхищайтесь им, Володя. Мазур хладнокровный убийца. Он присмотрел похожего на себя человека, а это не сложно, имея среднестатистическую внешность, и забрал у него не только документы, но и жизнь.

— Подонок, согласен. Но мы этого не можем доказать. Отставной гражданин начальник со мной в бане разговаривал, чтобы убедиться в том, что я без записывающих устройств. — Поскольку Яков никак это не прокомментировал, Зобов спросил: — Мне дальше копать или возвращаться?

— Тут вы нужнее.

На этом они разговор закончили, и Яков сел в машину, которую взял напрокат. Со своими колесами свободнее себя чувствуешь.

* * *

Она поменяла билет и уехала в Москву тем же вечером.

В голове было столько мыслей, что они крутились каруселью, укачивая Варю. В итоге она задремала, привалившись виском к окну.

— Этого не может быть! — услышала она сквозь сон. — Ежик!

Варвара разлепила веки и тут же сомкнула их. Правильно было сказано: этого не может быть…

— Думаешь, я тебе снюсь? — рассмеялся Ник. Он стоял прямо напротив нее, держась за поручень. У ног чемодан на колесиках. Он только вошел на станции Владимир.

— Привет и пока, Коля.

Теперь она закрыла глаза демонстративно. Но ЭТОТ не собирался от нее отставать. Переговорив с Вариной соседкой, он поменялся с ней местами, после чего плюхнулся рядом.

— Как я рад тебе, ежик! — выдохнул он ей в ухо. — Мама не говорила тебе, что я приезжал? И вот сама судьба столкнула нас…

— Чего тебе нужно, Коля? — Он терпеть не мог, когда его так называли. Считал традиционное сокращение своего имени простецким. Ник — звучит лучше.

— Ты мне нужна! Только ты…

И начал страстно шептать ей слова любви и буквально вжимать Варю в стенку.

— Выгнала тебя твоя султанша?

— Нет. Я сам от нее ушел, когда понял, что никто мне не нужен, кроме тебя!

Он был так же убедителен, как раньше. И говорил с придыханием, и смотрел проникновенно, и жаром ее обдавал при каждом прикосновении… Да что там! Даже его сердце стучало неистово, и пульсировала жилка на лбу! Он не играл, а жил придуманными чувствами и сам себе верил…

А Варя нет!

— Я разлюбила тебя, Коля, — отбившись от него, сказала Варя. — Поэтому не трать красноречие и флюиды. Экономь, тебе еще следующую жертву искать.

— Обидно.

— И досадно? — хмыкнула она. — Раньше прокатывало, а теперь нет. Но дело не в тебе, во мне. Я изменилась, а ты по-прежнему хорош.

Он нахохлился, как снегирь на морозе.

«Идеальное сравнение, — пришло в голову ей. — Эта маленькая голова, грудь колесом… Кажется, он поправился на харчах пятизвездочного ресторана. А что с волосами? Неужели он начал их красить? От природы они были темно-каштановыми, а теперь черные!»

— У тебя кто-то есть, так ведь? — проговорил Ник. — Не одна же ты в Москву уехала.

— Не одна.

— С Антошкой? — интонация была скорее утвердительная, чем вопросительная. — Дождался-таки праздника на своей улице. — Ник хмуро посмотрел на Варю. — А ты могла бы и кого получше найти… После меня! Все же пожила со звездой, а опустилась до клоуна. Твой уровень, значит.

— Клоун — это ты, Коля, — отпарировала Варя. — А Антон снимается в кино и рекламе. Он делает все, чтобы добиться успеха. Не за счет кого-то продвигается — сам. Из тебя же даже придворный менестрель не получился…

— Пошла ты, — беззлобно огрызнулся он.

— Лучше ты. На свое место.

— Она обманула меня! Обещала славу, а держала на поводке, чтобы я развлекал только ее да свиту из послов заморских. Так что ты права, менестрель из меня не вышел.

— Петь для випов тоже не плохо. И жить во дворце с прекрасной султаншей.

— Я в неволе не пою… И еще кое-что не делаю. Надеюсь, понимаешь, о чем я.

— О сексе. Ты его хочешь, только когда на подъеме. Поэтому ты произвел на султаншу такое мощное первое впечатление?

— По всем углам дворца ее зажимал, — не без гордости сообщил Ник. — Невестушка даже отбивалась от меня, пылкого… — И уже кисло: — А в последнее время я от нее.

— И что думаешь делать теперь?

— В Москву еду на прослушивание. Попробую пристроиться, пока совсем обо мне не забыли. Менеджера, кстати, себе ищу. Нет на примете никого?

И с такой надеждой посмотрел, что Варя рассмеялась.

— Теперь без меня, Коля. Справляйся сам. Но я желаю тебе удачи.

Он понуро кивнул.

— Ты прости меня, ежик. Я тебя искренне любил когда-то. — Говорил он это обыденным тоном, без надрыва и пафоса. Правдиво? Вполне возможно. — Даже когда изменял, любил, пусть и не так сильно, как в первый год. Если бы ты тогда не нагрянула в отель, мы могли бы оставаться в отношениях.

— Очень удобный вариант для тебя. Только как бы ты объяснил мне свою женитьбу на султанше? Ее скрыть не удалось бы.

— Я придумал бы что-нибудь.

Варино терпение лопнуло, она вскочила и, закинув на плечо рюкзак, набитый бабушкиными банками с соленьями, от которых она не смогла отказаться, ушла в другой вагон. Там оказалось одно свободное место, откидное, у туалета, но Варя была рада и ему.

Усевшись, она достала дневник Беллы и начала его перечитывать уже более внимательно.

* * *

Она звонила и Ари, и Тоше, но оба не отвечали. Обиделись за то, что уехала без предупреждения? Или просто заняты своими делами? Варя так хотела собрать их, чтобы обсудить все. Она решила, что пришла пора поделиться с друзьями своими тайнами.

— Хотя бы частью, — нашла пути к отступлению она. — А там как пойдет.

Она подъехала к дому в одиннадцать вечера. Получается, в дороге была дольше, чем в гостях. Но очень хотелось вернуться. Особенно после встречи с Николенькой. Он высказал ту же мысль, что и Ари, дав Варе понять, какие чувства питает к ней Антон. Бывший муж тоже считал, что тот в нее влюблен и ждет взаимности.

Неужели он прав? Они оба правы?

Варя ничего такого не замечала. Тоша ведет себя так, как надлежит настоящему другу: веселит, выслушивает, поддерживает, вдохновляет. Но и поругивает беззлобно. Иногда психует, когда она себя ведет неадекватно. Или она что-то путает и это задача того, кто с тобой в паре? Варя в отношении Ника была такой же. И на людях сдерживала в себе позывы к ласкам. Поэтому миловались они всегда вдали от посторонних глаз.

Но Антон ни разу не проявил к ней сексуального интереса, хоть они и живут в одной комнате. Он даже не подглядывал за ней. Наоборот — отворачивался, если она появлялась в полотенце или слишком коротких пижамных шортах.

Варя зашла в квартиру, и первое, что увидела, это брошенную на пол шаль. Софья Петровна укутывалась в нее, когда зябла.

«Разве эта тонкая штука греет? — спрашивал у нее Тоша. — Мне кажется, вы просто в ней форсите. Знаете, что расцветка вам идет».

«Комплимент засчитан, — улыбалась ему квартирная хозяйка. — Но шаль греет, она же из чистого кашемира. Генерал привез мне ее из Монголии. Столько лет прошло с тех пор, а как новая».

Она очень берегла ее, это правда. И странно, что бросила в прихожей.

— Софья Петровна, — прокричала Варя. — Вы дома?

Ей не ответили. Значит, дома никого.

Подобрав шаль, Варя сложила ее и хотела пристроить на тумбочке под зеркалом, но тут увидела, что дверь в гостиную чуть приоткрыта. Что странно! Софья Петровна всегда запирала ее, когда уходила.

Варя прошла к двери и заглянула в комнату. Никого. Забыла старушка запереться, в ее возрасте и не такое…

Мысль оборвалась, когда Варя увидела тапки, бархатные, на каблучке. Они валялись возле дивана, а за ним… лежал человек!

— Софья Петровна! — вскричала Варя. — Что с вами?

Она подбежала к старушке, опустилась возле нее на колени. На вид как мертвая, лицо без кровинки. Варя приложила пальцы к шее Софьи Петровны и сразу отметила, что та не холодная. Уже хорошо!

Но где пульс?

— Вот он! — обрадовалась она, ощутив легкие толчки. — Софочка Петровна, не умирайте, я сейчас скорую вызову…

Она вытащила телефон, набрала 112.

Поговорив с оператором, стянула с дивана подушку, чтоб подложить под голову квартирной хозяйки. Едва взялась за ее шею, как та открыла глаза.

— Как вы меня напугали! — всхлипнула Варя. — Голова закружилась у вас? Но вы не вставайте, сейчас скорая приедет.

— Чатуранга, — сказала Софья Петровна. Разборчиво, четко. Но Варю как будто не узнала.

— Что?

— Теперь не там! — и указала перстом на книжный шкаф. Затем уронила руку и снова смежила веки.

Бригада приехала быстро. Софью Петровну осмотрели, сделали укол и погрузили на носилки.

— Что с ней? — спросила Варя. Она рассказала медикам о том, что та разговаривала с ней ранее.

— Похоже на микроинсульт. Везем в сороковую, звоните туда, чтобы узнать о состоянии.

Оставшись одна, Варя первым делом выпила таблетку пустырника. Знала, где их квартирная хозяйка хранит. Немного успокоившись, вернулась в гостиную, чтобы взглянуть на книжный шкаф, в котором, как сказала Софья Петровна, нет чатуранги.

— А с какой стати она должна быть там? — недоуменно пробормотала Варя. — Или есть другая игра? Не та, которой владела Белла? У Софьи Петровны своя?

Варя открыла створки шкафа и увидела, что книги стоят неаккуратно. Раздвинув одинаково толстые тома, она обнаружила дверку. В ней крохотный ключик. Повернув его, услышала щелчок. Значит, дверка открыта и можно посмотреть, что за ней.

А за ней ящик. Его можно назвать сейфом, но, скорее, это секретер. Сначала он показался Варе пустым. Но когда она засунула в него руку, то наткнулась на бумажный сверток. Достала его на свет, рассмотрела.

Несколько вырванных из тетради листов оборачивали что-то. Их скрепляли тесемки. Находку можно было принять за упакованный малым ребенком (или слепым взрослым) подарок в коробке. Маленькой и плоской. Варя развязала тесемки. Бумажные листы тут же разошлись. Она узнала их: сейчас в ее рюкзаке лежала тетрадь с такими же. Значит, Белла вырвала листы, чтобы завернуть в них нечто маленькое и плоское. А еще ключ. Опять же узнаваемый. Такой же висел на ее связке, и им Варя отперла ящик со спрятанными в нем мемуарами.

Развернув сверток до конца, она увидела кассету. Старую магнитофонную кассету, на которой имелась вытертая надпись «Концерт Прокофьева № 3».

У Вари голова пошла кругом. Что все это значит? Для кого оставлено? И почему у Софьи Петровны?

— Нужно раздобыть магнитофон, — сказала себе Варя. — Но где? В чьем доме в наше время можно найти такой раритет? — И самой себе ответила: — В Беллином. В кладовке валялся древний «Романтик».

Сунув находки в карман джинсов, Варя направилась в прихожую. Ей казалось, что она отдавала ключи Беллы Григорьевны Арине. Но если нет…

Нет! Забыла о ключах в суматохе сборов на кастинг, а Ари в подготовке к поминкам. Ее матушка старалась экономить, поэтому закупку продуктов поручила не управляющему кафе, а дочери.

В квартире Беллы Григорьевны воняло хлоркой. Но не только. Варя почувствовала аромат Тошиного одеколона. Тоже заходил? Только зачем? И не спросишь, он трубку не берет.

Магнитофон она нашла быстро. Ему была отведена отдельная коробка без крышки. «Романтик» оказался целым, чистым. Вместе с ним лежал микрофон.

— На него записывали, — поняла Варя.

Она перетащила магнитофон в комнату, воткнула его шнур в розетку. Не сразу, но разобралась, как включать.

Сначала играла музыка. Прокофьева, судя по всему. А через минуту она сменилась голосом, его наложили поверх уже имеющейся записи.

— Ослепла, поэтому придется говорить, — зазвучал голос Беллы. Варя сразу его узнала. — Ожидание смерти затянулось. Но меня это не печалит — я на тот свет не тороплюсь. На этом еще остались приятности. Кормление птиц, например. Жаль, что я раньше не понимала, как они прекрасны. Могла бы завести попугая, а лучше двух, чтоб не скучали.

А еще я люблю слушать тишину. Этому мешает телефон, он часто звонит, а когда я беру трубку, люди на другом конце провода пытаются меня обмануть. Они представляются то следователями, то представителями управляющей компании, то банковскими служащими. Я их посылаю к черту. Но однажды я сняла трубку и услышала: «Твоя дочь не умерла. Ее подменили в роддоме. Ты похоронила чужого ребенка. Твой был отправлен в дом малютки города Владимира. Девочку назвали Лилианой. В четыре года она уже играла в шахматы. Найти ты дочь не сможешь, просто знай!»

Я дослушала до конца это аудиосообщение, хотя собиралась бросить трубку после первого же предложения.

— Опять мошенники! — разозлилась я. — Но высшего уровня. Раскопали мою самую страшную тайну, чтобы… что? Потребовать денег за сведения о дочке? Тогда будут звонить еще…

Но не звонили!

Я велела себе забыть о том сообщении. Даже телефон отключила, чтоб его сигнал не напоминал о нем. Но Лариска отругала. Включила опять, потому что не могла оставлять меня без связи.

Мыслей о том, что моя дочь жива, я не допускала лишь первое время. А потом стала вспоминать о том, как я не узнавала ее, когда забирала, чтобы похоронить. Неужели на самом деле подменили? Умер другой ребенок, а мой выжил, но почему тогда он попал не к другим родителям, а в дом малютки? Сдали, когда поняли, что этот тоже больной?

«Найти ты дочь не сможешь, просто знай!» — звучало в моей голове.

Прав был тот, кто это сказал. Я, одинокая, слепая и старая, не смогу. А вот отец моей дочки… Он еще жив, я чувствую. Если он узнает о том, что я родила от него ребенка, сделает все, чтобы его разыскать. Расстояние — не проблема. Радж преодолеет его или найдет человека в России, который выполнит работу за него.

Но и тут проблема — я потеряла с ним связь давным-давно. Сама исключила Раджа из жизни. Когда я вынашивала Лизоньку, писала ему письма. Каждую неделю писала, но не отправляла. Они были не для него — для меня. Но и ему я собиралась написать. И отправить наше совместное с дочкой фото. Пусть знает, что в холодной России живет частичка его горячей души…

Оно так и не было написано. А те, другие, я сожгла в печке перед тем, как уехать из Владимира.

Опять увлеклась, заболталась. Так и пленка кончится. Теперь к главному: вечером, когда ко мне пришла Лариса, я попросила ее найти в интернете сведения о Раджеше Кумаре, основателе гуманитарного университета в штате Сикким. Этим он прославился на всю Индию. И получил пост в министерстве образования. Но это было давно, еще в прошлом веке. Или в начале этого? Давно я перестала исчислять время цифрами, только событиями…

— Ничего не обнаружено, — сообщила Лариса. — Есть еще вводные?

— Сына его Сатья зовут, — единственное, что вспомнила я.

— Сатья Кумар? — переспросила Лариса. — Актер Болливуда?

— Понятия не имею, кем он стал.

— Зачем вам Раджеш этот?

— Дружили мы с ним когда-то. И он мне фамильную чатурангу подарил. — Лариса, естественно, не поняла, что это, и переспросила. — Настольная игра типа шахмат. Хочу вернуть, пока жива. Все ж фамильная ценность.

— Кто же подарки возвращает? Лучше продайте, если ценность. Хотите, я объявление размещу в интернете?

— Никто их не оценит, кроме Раджеша.

— Тогда нужно на международном сайте объявление повесить. А лучше на нескольких. Вдруг он увидит?

— Хорошая мысль. Давай сделаем это.

Я достала чатурангу, Лариса ее сфотографировала со всех сторон.

— Не хватает одной фигурки, — заметила она.

— Укажи это в объявлении. Так и напиши: «Отсутствует зеленый ферзь».

— Какую цену ставить?

— Копеечную.

— Двадцать долларов тогда. А как связаться с вами? Я через свою почту переписки вести не буду, мне некогда.

— Телефон оставь мой. Пусть звонят. А теперь давай чатурангу, я ее уберу.

Неделя прошла без единого звонка. Даже мошенники меня позабросили. Я стала забывать и об объявлении, и о том загадочном послании. И тут звонят. Не по телефону, а в дверь. Открывать я не думала, пока не услышала:

— Извините, я по объявлению. Пытался связаться по номеру, но вы трубку не брали. — Что было враньем, мне никто не звонил. — Решил узнать адрес через справочную и приехать. Могу я взглянуть на чатурангу?

— Никаких объявлений я не давала, — крикнула я. — Уходите, иначе позвоню в полицию.

На следующий день еще один мужчина изъявил желание взглянуть на чатурангу. Этот звонил по телефону, был вежлив и говорил с мягким акцентом.

— Зачем она вам?

— Мой отец родом из Индии, хочу купить ему в подарок.

— В игре не хватает фигурки.

— Ничего страшного, заменим.

— Чатуранга уже продана, вы опоздали.

В тот же день я попросила Ларису снять объявление с публикации. Его заметили какие-то перекупщики и наводчики (первый походил на такого), а тот, чье внимание я пыталась привлечь, нет.

Прошло еще пару дней. Меня больше никто не беспокоил, но тревога во мне нарастала. Я чувствовала чей-то взгляд, устремленный на меня во время кормления голубей. Я улавливала оттенки посторонних ароматов. И слышала чьи-то легкие шаги спросонья. Пришлось отключить фонтан, подаренный милым соседским мальчиком, чтобы журчание не мешало. Кажется, я его сломала.

По моей квартире кто-то бесшумно передвигался, когда я спала! Или же я просто сошла с ума.

У меня было три набора ключей. Одни носила с собой Лариса, вторые я держала в ящике, как запасные, третьи торчали в двери. Но не в том замке, на который я запиралась, а дополнительном. И ни одна связка у меня не пропала. Значит, открывали не ключами. Я знаю, что для умельца не составляет труда вскрыть замок булавкой. Мазур мог это! В школе КГБ его научили и этому.

— Не против, если я к тебе зайду? — обратилась я к соседке, когда насыпала голубям семечек.

— Ты ко мне? — не поверила своим ушам Софочка. Кажется, я не была у нее лет двадцать. А может, никогда. Она сама всегда ко мне таскалась.

— Встреть меня на пороге, ладно? Через пять минут буду.

Я не опоздала. Явилась в гости не с пустыми руками, в них был магнитофон с микрофоном и холщовая котомка.

— Ты одна дома? — спросила я, отдав Софе коробку с содержимым.

— Да. Ребята по делам носятся. — Она ввела меня в квартиру, усадила на диван. — А что?

— Мне нужна помощь, а получается, что обратиться не к кому, только к тебе.

Я не видела ее лица, но готова была поклясться, что на нем отразилось недоверие.

— Мы с тобой хоть и цапаемся по мелочи, но не ругаемся.

— Просто я с тобой не связываюсь. Но терпеть тебя порою невыносимо.

— Я по-приятельски над тобой подтруниваю, только и всего. Ты, Софа, мне не чужая. И я тебе доверяю. Только тебе, поэтому и прошу помощи.

— Что от меня требуется?

— Ничего особенного. Для начала настрой мне бандуру, — я указала на магнитофон. «Романтик», кажется? — А потом уйди. Хочу сделать запись без свидетелей.

— И что потом?

— Мы спрячем ее в генеральский секретер. И чатурангу. — Я потрясла котомкой перед тем, как ее развернуть. Потом рассказала ей ту же историю, что и Ларисе.

— Сколько мне это хранить?

— Игру до тех пор, пока я не заберу. Или это не сделает Раджеш Кумар.

— Кажется, я его помню.

— Разве что по фотографии. Он не был у меня дома.

— Тогда как я его узнаю? По мне, все старые индусы в тюрбанах на одно лицо.

— Хм… А ведь и правда. Спроси у него, кто сидел на быке, когда он дарил мне чатурангу.

— Ты? — предположила Софочка.

— Европа. Дочь финикийского царя. Фонтан, возле которого мы встретились, называется «Европа и бык». И рядом с ним кафе, за столиком которого Радж меня одарил.

Софа все поняла. И ушла, чтобы не мешать. Спасибо ей.

Пауза.

Варя думала, что все, кассета кончилась, но снова услышала голос Беллы:

— Вроде все сказала. Вместе с кассетой будет лежать запасной ключ от ящичка, в который я верну свои мемуары. Для кого я писала их? Опять для себя, как письма Раджу. Но если он все же меня найдет… — Белла прокашлялась. Отвыкла от долгих речей, еще и таких содержательных. Ни в дневнике, ни в послании никакого тумана. — Если он меня найдет, а я все еще буду жива, сама отдам ему записи. И чатурангу. Но есть подозрение, что я умру раньше.

Послышался щелчок. Это Белла отключила запись. А после этого из динамика полилась красивая музыка.

Варя обхватила голову руками. В ней роилось столько мыслей, что казалось, череп взорвется.

Чатуранга пропала. Но «подарочек» остался.

А Софья Петровна оказалась на полу без сознания.

Варя сунула руку в карман, чтобы зажать в кулаке деревянную фигурку. Она быстро нагрелась и стала успокаивать своим теплом. Сердце перестало бу́хать, внутренняя дрожь отпустила. И как только Варвара смогла ровно дышать, не оглушая саму себя сипами, услышала за спиной…

Еще одно дыхание! Очень тихое, почти беззвучное. Возможно, она его больше почувствовала, чем услышала, но поняла главное: она в квартире больше не одна!