Делавинь рассказывал Этьену подробности почти час. Последний даже успел заглянуть к Добровски, который в перерывах между допросами отдавал распоряжения. Гусарская пора выдрессировала Этьена на приказы, следующие один за другим – прямо с седла. Однако ему пришлось признать, что по сравнению с объемом работы инспектора то были детские игры. Там ставили определенные цели, здесь же плели сети. Поразительно, как преобразился этот лунатик, обычно имевший столь расхлябанный вид. Прежде всего Добровски умел распоряжаться: он сидел в совещательной комнате, а другие вели для него поиски как в городе, так и в архивах. Он напоминал Этьену животное, вытянувшее щупальца с присосками.

Непривычный кошмар в большом городе с высокоразвитой культурой объяснял всеобщее возбуждение. Люди реагировали резко и одновременно примитивно. Убитая перестала быть женщиной, что тысячами живут в городе, а ее убийца – каким-то там мужчиной. Но, с другой стороны, любая женщина могла оказаться жертвой, а под подозрение попадал любой мужчина. Все смотрели друг на друга со страхом и настороженностью. Пожар надлежало потушить, прежде чем он распространится. Добровски сознавал свою ответственность.

Этьен пошел к нему вместе с Делавинем. В коридоре посыльные пачками несли плакаты только из-под пресса, словно переброшенное через руку красное белье. Этьену почудилось, будто он в фойе театра. Подобными сравнениями молодой человек компрометировал себя еще в Нанси.

Беспорядок в совещательной комнате напоминал командный пункт во время сражения. На полках у стен разместились зеленые коробки и перевязанные пачки ведомственных бюллетеней. На большом столе по центру громоздились папки с делами, бумаги, телеграммы. За этим столом в перерывах между допросами сидел инспектор с помощниками. Уже сменили пепельницы и подали кофе. Толкотня как на воскресном рынке.

Добровски крутил себе запас сигарет. Поздоровавшись с другом, он развернул один из принесенных плакатов – «УБИЙСТВО» буквами в фут высотой, – и по лицу скользнул кроваво-красный отблеск, придав ему самодовольную неподвижность мексиканского божка. Он в самом деле был доволен: министр выделил крупное вознаграждение. Господам всегда кстати подобные случаи; они доказывают их необходимость и отвлекают массы. У всех – почти как при нашествии пруссаков – появился общий враг.

Инспектор передал плакат Делавиню и указал на стопку телеграмм:

– Все еще приходят списки пассажиров с пароходов, курсирующих по Ла-Маншу.

– Так вы уверены, что он приехал из Лондона?

На вопрос Этьена Добровски пожал плечами:

– Действовать нужно по всем правилам искусства: так мы перекроем узкие места.

Однажды, вспомнил Этьен, инспектор объяснил ему правило: если крупный город разрезает река, при поисках подозреваемого мосты являются узким местом и их нужно занять в первую очередь. Этого требует экономичность охоты на человека. В данном случае узким местом был Ла-Манш. Если чудовище из Лондона, его имя предположительно есть в списках. Заданы место и время; остальное – дело техники.

– Но он наверняка приехал под вымышленным именем.

Такое возражение высказал стажер. Инспектор кивнул:

– Благодарю за подсказку, Делавинь. Если этот человек так умен, как вы полагаете, мы его скоро поймаем. Нет ничего более заметного, чем вымышленное имя; тем самым вы документально подтверждаете, что среди сотен пассажиров именно вы – месье Неизвестный. А памяти стюардов можно позавидовать.

Добровски как-то сказал Этьену: «Славный Делавинь стал бы плохим преступником – к его чести как человека, но не как стажера полиции».

Что касается узких мест, то во время одной из прогулок он рассказал Этьену о деле, которое ему удалось раскрыть несколько лет назад. Возле швейцарской границы около горной тропы нашли туриста, павшего, судя по всему, жертвой убийства с целью ограбления. Труп лежал недалеко от вершины, куда стремились толпы путешественников. Кто же убийца? Вероятно, начинающий, аноним из миллионов большого города, достигший предела отчаяния и пустившийся в путь, чтобы, засев в засаде, убить и ограбить первого встречного. Такие преступления расследовать трудно, потому что их совершают люди, лишенные фантазии. Чем изощреннее действует преступник, тем больше оставляет следов.

И все же поиски инспектора увенчались успехом, и вот каким образом: поднимающиеся на вершину обычно селятся у подножия либо на швейцарской, либо на французской стороне; там расположены две курортные гостиницы. Обнаруженную при вскрытии пулю выпустили из весьма популярного во Франции бельгийского пистолета. Поэтому инспектор начал поиски на французской стороне, прочесывая гостевые книги гостиниц и пансионов. О значительной части имен, привлекших его внимание, хозяева могли что-то сказать; лучше или хуже, но они знали гостей. На первом этапе такими постояльцами можно было пренебречь; маловероятно, чтобы среди них оказался преступник. Разослав запросы, выяснили местожительство отфильтрованных граждан. В ходе подобной рутинной работы постоянно попадаются люди, записывающиеся под вымышленными именами – почти исключительно мужчины, проводящие ночь не в одиночестве. Этих инспектор тоже исключил, поскольку убийца наверняка прибыл один.

Решая технические вопросы, Добровски наткнулся на странную запись. Она указывала на реальную и все же несуществующую личность – на покойника, который никак не мог оставить запись в гостевой книге, хотя и числился в реестрах. Сей житель Лиона уже три года покоился на тамошнем кладбище.

Остальное не составило трудностей; инспектор тщательно изучил круг знакомств покойного и скоро вышел на преступника – погрязшего в долгах мелкого лавочника, человека, напрочь лишенного фантазии.

– Как видите, один намек на интеллект стоил ему головы. Мысль о том, что сложнее всего найти покойника, не плоха, но тут случилось короткое замыкание. Допрашивая лавочника, я выставил против него свидетельства двух духов: жертвы и покойного друга. Редко я наблюдал столь сломленного человека.

Добровски действительно был хорошим теоретиком. Он мог бы написать руководство для полицейских, как Клаузевиц[50] для солдат или Дюфрен[51] для актеров. Этьен говорил ему об этом вчера. И сейчас, слушая наставления Делавиню об изъянах анонимности, вспомнил разговор. А стажер не отставал:

– Если кто и может поймать мужчину с носовым платком, так только вы, шеф, и никто иной.

– Благодарю за доверие. Но мужчина с носовым платком скоро придет сам, как и все, находившиеся в «Золотом колоколе», – за одним исключением. Такое убийство подобно прожектору. Мошки слетаются на свет.

– Так вы считаете, это не он?

– Нет человека безобиднее.

Этьен тоже удивился. Он разделял точку зрения Делавиня. Ее же придерживалась и мадам Стефания. Но версия инспектора очень многое проясняла.

Вчера вечером несчастная танцовщица, судя по всему, торопилась. Она исчезла после того, как директор остановил ее в коридоре театра, и вскоре вместе со спутником появилась в «Золотом колоколе». Время установили точно – девушке едва хватило времени, чтобы проехать в фиакре от «Олимпии» до Мадлен; кучера искали, может, уже и нашли. Значит, у делла Розы было назначено свидание, поскольку она все же не из тех, с кем знакомятся на улице. Далее, спешка свидетельствует, что она договорилась о встрече с одним из молодых поклонников и, возможно, в первый раз – с новеньким, такого не стоит заставлять ждать. Это стариков томят в передней и как можно скорее от них избавляются.

Тут инспектор, хоть время поджимало, не мог удержаться от отступления:

– Признаюсь, делла Роза недотягивает до прекрасной Отеро[52], которая, кажется, тоже как-то почтила «Золотой колокол» своим визитом. Говорят, перед ужином она поднимает суповую тарелку и, если не обнаруживает под ней купюру в тысячу франков, у нее идет носом кровь. Тогда она встает и уходит. – Инспектор вернулся к теме разговора. – Носовое кровотечение – признак смущения, его можно считать румянцем, возведенным в квадрат, и поэтому приходится сразу исключить, что мужчина с носовым платком – преступник. Имея столь чудовищные намерения, человек не будет выходить на свет и никогда не станет закрывать лицо, ведь жест немедленно подает сигнал: тут что-то не так. Убийца же наверняка пришел один и в темноте.

Добровски попросил еще кофе и решил закруглиться. Небритый, после бессонной ночи, однако энергичный, как беговая лошадь после допинга, он имел еще более запущенный вид, нежели обычно. Этьен подумал: «Где-нибудь в Польше среди его предков наверняка затесался какой-нибудь ушлый раввин». Это было больше, чем видение.

Нет, за носовым платком скрывалось лицо одного из юных поклонников Лианы; вероятно, он впервые отважился на вылазку в большой мир. Один из тех, кто посылал балерине в гримерную цветы и записки или пытался хоть одним глазком посмотреть на нее, когда она выходила из театра. Он смущался перед Бурден, а танцовщица забавлялась. Юноша из хорошей семьи, учащийся военной школы или дорогого интерната. Кое-кто из подобных представителей молодежи одевается у лучших портных; просто невероятно, сколько у них денег. Сейчас лежит где-нибудь в Сен-Сире или Нейи[53], сказался больным и, обезумев от страха, прячется с головой под одеялом. Долго не выдержит.

Приятно такое слышать, даже очень. Словно в подтверждение слов инспектора вошел полицейский и объявил о приходе Герхарда цум Буше.