Дабы наглядно подтвердить теорию, Добровски, бывало, знакомил Этьена с кем-либо из своих клиентов. Как-то вечером, когда они зашли в «Четыре сержанта», среди играющих в домино и попивающих вино мелких буржуа он обратил внимание друга на худого, аккуратно одетого посетителя, сидевшего с бокалом в задумчивом одиночестве.

– Вы, кажется, удивились давеча моему сравнению с Энгром и Сезанном. Вот перед вами мастер своего дела. Как некоторые художники или скульпторы долго работают над одним произведением, которое затем выставляют и продают по высокой цене, так и этот человек – его зовут Лепренс – не менее тщательно обдумывает крупное дело, а на барыш надеется вольготно прожить два-три года. Разумеется, он меня уже узнал. Если не возражаете, подсядем к нему ненадолго.

Так Этьен познакомился с вежливым господином средних лет, который приятным голосом произносил хорошо обдуманные фразы. Судя по всему, симпатия к нему Добровски основывалась на взаимности. Сравнение с художником показалось Этьену не самым удачным; печальный и тем не менее угодливый господин напомнил ему скорее техника, точнее, коммивояжера, разъезжающего с техническими новинками; он неоднократно встречал таких, причем в заведениях куда лучше нынешнего. Там тоже есть своя аристократия: мужчины, имеющие время и деньги. Это зависит от продаваемых товаров, а распределение товаров в свою очередь зависит от связей. Тот, кто ходит от дома к дому с галстуками, навсегда остается на самой трудоемкой обочине товарооборота. Он и мечтать не смеет о процентах, какие после прекрасного завтрака может выписать себе иной его коллега. Этакие счастливчики попадаются на пароходах или на Ривьере, где проводят прелестные праздные месяцы. Они образованны, хорошие собеседники. О делах не говорят вообще.

Подобную жизнь вел и Лепренс. Инспектору были известны его привычки. Он знал также, что для каждого из этих приятных отрезков жизни Лепренс обыкновенно заводит новую подругу, предпочитая актрис-брюнеток, не слишком молодых, не слишком экстравагантных, а вдобавок знать не знавших о его профессии.

Лепренс с печальной улыбкой пригласил обоих за свой столик. Добровски поинтересовался его житьем-бытьем и планами.

– Опять собираетесь в одну из ваших прекрасных поездок?

– Не то, что вы, вероятно, имеете в виду, инспектор… Все в прошлом.

– Как славно, правда, рад слышать. Но мой вопрос не столь нескромен, как вы полагаете… Я тоже буду рад, оставив службу позади.

Оба улыбнулись тому, что молча договорились считать правдой. Затем речь зашла о Лиссабоне, где Лепренс много лет назад совершил знаменитый взлом. Он не мог удержаться от слегка польщенной улыбки, когда инспектор излагал Этьену подробности. На роскошной улице неподалеку от авенида да Либердаде располагались два ювелирных магазина. Их владельцы при помощи новомодных средств установили яркое освещение на всю ночь. Кроме того, витрины были не просто зарешечены, украшения из них на ночь вынимали и запирали в мощный сейф, также ярко освещенный. Вдобавок между магазинами ходил сторож. Тем не менее Лепренсу удалось пробраться в одну сокровищницу, причем досталось ему не только весомое количество камней в оправе и без, но и значительная сумма в банкнотах.

Для этого в короткие промежутки времени, когда сторож отходил, он снял слепки с замков. Потом при помощи изготовленного ключа нанес в магазин краткий визит, только чтобы сфотографировать и измерить сейф – у него имелось семь минут. Снимок, вероятно, получился бы и через стекло витрины, но менее точный.

При помощи добытого таким образом материала Лепренс соорудил нечто вроде каминного экрана или ширмы, на переднюю панель которой нанес увеличенное изображение сейфа. Во время второго взлома, уже настоящего, он поставил ширму перед сейфом, и та прикрывала его, пока он работал. Она обманула патрулировавшего по улице сторожа, как нарисованный занавес Апеллеса[45] обманул знатоков. За два часа Лепренс открыл и обчистил сейф. Затем вместе с награбленным покинул магазин, не забыв, как полагается, запереть за собой дверь.

Добровски добавил к рассказу наблюдение о сообразительности. На высоком уровне она, дескать, проявляется не столько в том, что преодолевает препятствия, сколько в том, что ставит их себе на службу, включая в планы. Как говорится, ходит под парусом при любом ветре. Так, в данном случае очень яркий свет использовали, чтобы, во-первых, сделать снимок, а во-вторых, чтобы с улицы не заметили режущий аппарат.

– Однако до судебного процесса дело все-таки дошло, хоть и годы спустя, – слабым звеном стала продажа камней. Даже при идеальной работе не удается обойти все углы. Или вы другого мнения, Лепренс?

– Теоретически да.

Он произнес это после непродолжительной паузы. Инспектор дружелюбно посмотрел на него, как будто услышал ожидаемую реплику.

– Не правда ли? В теории самые смелые планы удаются, а потому им следует там и остаться. На практике же может произойти глупая случайность. Если бы все знали, что такая случайность маскирует закон, тюрьмы не были бы так переполнены. – Он обратился к Этьену. – Я должен посвятить вас в наши секреты, дорогой друг. И Лепренсу не вредно будет послушать, поскольку я долго раздумывал на данную тему. Чтобы исключить случайность, нужно уничтожить след, поскольку каждое действие оставляет след, к которому может прицепиться случайность. Однако любые попытки стереть старые следы оставляют новые. Можете считать это законом. То же самое и с ложью: дабы подкрепить ее, надо все время выдумывать новые. Поэтому разрушить придуманное алиби проще простого.

– Значит, вероятность поймать преступника тем больше, чем тщательнее он все подготовил.

– Именно. Острый ум попадает в собственные тенета. Соблюдающий правила искусства ставит разрешимую задачу. Человека, убивающего и грабящего ближнего в лесу, вычислить сложнее, чем самого хитроумного мошенника, подделывающего чеки. Этот постоянно оставляет следы, даже в виде собственной подписи. Поэтому в криминалистике есть одна особенность: дилетант часто становится орешком покрепче специалиста. Свидетельством тому и мои нераскрытые дела.

Лепренс внимательно слушал.

– Инспектор, вы опасный человек.

Добровски рассмеялся:

– Мне уже говорили.

Этьен обратил внимание, что в присутствии Лепренса инспектор избегает слов «преступление» и «преступник». И сказал:

– Вы должны написать об этом книгу, руководство.

Добровски поднял руку в оборонительном жесте:

– У меня есть дела поинтереснее. Но вы правы, такого не хватает. В нашей профессии преобладают практики, по большей части мужланы вроде военных, если вы не оскорбитесь моим замечанием, капитан. Среди сотни генералов, худо-бедно выигравших сражение, едва ли хоть один способен объяснить вам принципы. Такое руководство, – добавил он, – должно основываться на самых простых сведениях: время, место, причина. Правонарушитель выбирает время, место и прежде всего свободен решать, состоится правонарушение или нет. – И продолжил, обращаясь к Лепренсу: – Это то, что я называю свободой, свободой в полном, творческом смысле, до которой мы, полицейские, никогда не поднимаемся. Правда, она касается только умозрительных концепций и игр разума, в какой-то мере поэтической составляющей прецедента. Как только тот произошел, картина меняется. Виновник утрачивает свободу, а у преследователей теперь в избытке времени, фактов и места. К тому же их много, а много собак – смерть зайца. – Дублеными пальцами Добровски скрутил новую сигарету и, помяв ее и похлопав, с видимым удовольствием закурил. – Видите ли, Лепренс, подключив к своей профессии фотографию, вы получили семь минут. Моему коллеге Вателю, чтобы разыскать одно из пропавших тогда украшений, понадобилось семь лет. При этом он почти не выходил из кабинета. Ватель ленив и лишен фантазии, но у него железная задница и точный список искомых драгоценностей. Вы не поверите, как примитивно у нас работают. – Перебив сам себя, инспектор спросил: – Там ведь, кажется, были два опала необычной формы?

– Не помню. Юношеские шалости, такое забывается.

– Да, понимаю. Говорят, опалы приносят несчастье. Кстати, сейчас вроде бы в моде жемчуг?

– Жемчуг и изумруды. Но бриллианты прочно держат первенство.

– Значит, предложение растет.

– Оно не имеет значения, пока растет богатство, и не касается солитеров, они всегда в цене. Их стоимость повышается вместе с рентой, но почти не опускается вместе с ней. Однако теперь я, к сожалению, должен проститься.

Официант принес ему шляпу, пальто и зонтик, Добровски протянул руку, и Лепренс с вежливой улыбкой удалился.