Знакомство с инспектором Добровски стало подарком судьбы. И для Этьена не вполне неожиданным. Его предвещала навалившаяся при вступлении в должность депрессия. Молодой человек по опыту знал, что накануне таких перемен его будто парализует – даже в гостиничном номере, где он распаковывал чемодан, собранный для отпуска. Все казалось мрачным и безнадежным. Однако Этьен также знал, что наутро все изменится и новое место предложит свою помощь. Более того, по глубине депрессии он судил о будущем приливе бодрости. Такие состояния чередовались, как приливы и отливы. Может быть, поэтому необходима смерть.

Добровски он нашел на набережной. Счастливая находка; она изменила пребывание здесь – в его представлении, максимум засушливый отрезок пути, который необходимо преодолеть. Два назначения подряд пробудили в нем ощущение, будто он спускается в подвал, хотя оба скорее означали повышение. В Нанси не нашлось бы никого, кто не хотел бы поменяться с ним местами.

Этьен плохо чувствовал себя во Втором отделе, где застоялся нехороший дух. Мало того, в первые же дни его засунули в сектор статистики переводить немецкие документы, хотя отдел кишмя кишел эльзасцами. Контора располагалась на улице Сен-Доминик; под ее названием скрывалось разведывательное бюро.

Здешние дела, как сразу почуял Этьен, касались солдатства лишь краешком; по сути своей и технике они приближались к полицейским. Обычной для солдат открытости не было и в помине. Каждого охотника формирует его дичь. Во Втором отделе форма выполняла скорее функцию маскировки. Следовало проявлять бдительность к невидимому, коварному врагу и бороться с ним аналогичными методами. Непременная подозрительность, не останавливавшаяся ни перед кем, являлась обязанностью. Все это сказывалось и на облике товарищества. Этьен угадывал, что нормы поведения имеют здесь другой смысл, служат прикрытием, что каждый разговор ведется так, будто при нем присутствует третий. Как ему дали понять всего через несколько дней, где-то в войсках, а может, и в самой конторе затаился волк в овечьей шкуре. Под овечьей шкурой подразумевалась форма.

Несомненно, офицеры были умнее рядовых. Но они находились в двойственном положении: утром верхом разъезжали в лесу, а вечером, в синих очках встречаясь со своими агентами в церквях или темных закоулках, обделывали неблаговидные делишки. Они работали с субъектами, которых презирали.

Майор Дюпати оказался единственным, с кем Этьен несколько раз встречался вне службы. Он привлек его как человек, сочетавший традицию с утонченными культурными запросами. Правда, трудно было отличить, что там подлинное, а что вычитанное. Его предки действительно использовали выражения вроде «меч и алтарь»? Возможно, но без литературного энтузиазма вроде пафоса «Либр пароль»[36]. Страстный вагнерианец, майор каждый год ездил на Байройтский фестиваль[37], хотя на поездки офицеров Второго отдела в Германию смотрели косо.

Когда Этьена перевели в полицию, их интерес друг к другу уже остыл. Повод дал военный губернатор Парижа, военачальник, который сгодился бы в Риме эпохи упадка. Само собой, Второй отдел периодически использовал полицейских агентов в случаях, привлекавших внимание как армии, так и полиции. К их помощи прибегали только при острой необходимости, так как, по мнению Дюпати, «большая разница, кто ведет расследование – чиновник-консерватор или масон». Чтобы понизить уровень недоверия, считал военный губернатор, офицеру разведывательного отдела стоит какое-то время поработать в полиции.

Министр согласился, хотя и из других соображений. Парижская полиция разработала свои методы, и секретные службы обязаны были их знать. Много лет отделом идентификации там руководил Бертильон[38], криминалист с европейским именем. Его измерительный метод, имеющий целью разоблачение преступников, получил широкую известность. На улице Сен-Доминик приказ восприняли без особого удовольствия. Но его надлежало выполнять. Начальник, полковник Зандхеер, выбрал Этьена, и это стало неким саботажем, означавшим, что знания достанутся офицеру, который лишь временно прикомандирован ко Второму отделу. Однако буква была соблюдена.

В полиции Этьена первым делом прогнали по отделам. Естественное желание каждого начальника – создать у посетителей уважительное отношение к руководимой им епархии; так поступал и Гоно. В общем ничего особенного он от Этьена не требовал. И тот остался в сommission des meurtres, отделе тяжких преступлений. Вполне объяснимо, поскольку при раскрытии крупного преступления подключались все силы полиции. Но собственно причиной стала дружба, возникшая между Этьеном и инспектором Добровски.

Симпатия с первого взгляда представлялась довольно странной, ведь оба сильно отличались друг от друга не только характером, но и внешностью, привычками. Этьен с детства вращался в кругах, где обращали внимание на костюм. Уже в отчем доме его выдрессировали не упускать ни единой мелочи. Полковник Этьена, либерал в вопросах морали, следил за обмундированием и выправкой, как дотошнейший педант. В коридорах, в манеже висели большие зеркала, где вы, будто в модных салонах, видели себя во весь рост. С годами такое порождало вторую совесть, касающуюся внешнего вида; за ним следили, будто шли на доклад.

Инспектор же, судя по всему, никогда не задумывался о том, что надеваемые предметы одежды должны гармонично сочетаться. Он носил готовые костюмы, невозможные галстуки, рубашки и воротнички, на которых пробовала едкость щелочь прачечных. Для него это ровным счетом ничего не значило. Утром, когда он облачался, голова его была заполнена другим. Из-за обычной напряженной рефлексии у него появилась дурная привычка кусать ногти. Он обгрызал их до мяса, а кроме того дубил соком бесчисленных сигарет.

Так что друзья, сидя друг против друга за столом в кафе «Режанс», где издавна встречались шахматисты, являли собой странное зрелище. Из желания познакомиться поближе партии предложил Этьен, за ними последовали разговоры; инспектор, видимо, тоже чувствовал себя при том неплохо. Кстати, он был отличный игрок и, если бы располагал временем, мог бы дойти до гроссмейстера.

Когда новый друг, то и дело кусая ногти, обдумывал очередной ход, Этьен имел возможность за ним понаблюдать. Инспектор с трудом поддавался классификации. Лицо из тех, что с изобретением железных дорог можно видеть все чаще; множество рас оставляют на них свою печать, приобретая при этом анонимность.

Добровски родился в Каоре, причем на той самой улице, где старик Гамбетта[39] держал лавку. Карьеру полицейского начал в Марселе и в Старом порту впервые показал себя как криминалист. Именно там он получил глубокие знания обо всем, что касается самых низов общества[40]. В Париже Добровски быстро продвинулся. Происхождение, предпочтение ярких цветов, генуэзский дух предпринимательства, а также смесь плохих манер и сердечности остались южными. Но к ним добавились и другие качества вроде безнравственной, жадно все впитывающей пассивности. Такое сочетание расширяло диапазон. Инспектор умел без перехода переключаться с почти ясновидящей чувствительности медиума на интенсивную, активную деятельность, превращаясь в большую кошку для охоты на людей, что ярко проявлялось во время игры в шахматы. «В шахматы нужно играть, усевшись на руки». Разумеется, фигурально, поскольку обычно Добровски курил, пил кофе и грыз ногти. Испытываемые им тогда страдания, муки выдавали нерешительность. Этьену он казался не столько четко выстраивающим комбинации противником, сколько игроком, у которого, подобно цифрам на движущейся ленте, мелькают перед глазами бесчисленные возможности. Внезапно он останавливал ленту и делал поразительный ход. В этом заключалась опасность. Помимо ума инспектор обладал способностью участника лотереи угадывать выигрышные числа. Она же, вероятно, помогала ему из тысячи безобидных прохожих выхватывать виновного.

Лицо малорослого Добровски имело тот коричневатый оттенок, по какому врач распознаёт определенные печеночные заболевания. Огромный череп покрывал лишь темный налет – пушок, как у эмбриона, пропадающий уже в материнском чреве. Этому соответствовала и восприимчивость к тончайшим впечатлениям. Странно, что у человека, умеющего словно шелковые нити сплетать наблюдения в выводы, напрочь отсутствовал вкус. Но Добровски не был поэтической натурой. Он никогда не смог бы вынести суждение о ценности картины, правда, в вопросах подлинности знал толк.

Когда инспектор долго смотрел на шахматную доску, лицо у него менялось на клеточном уровне. Острый взгляд его становился хищным. У Этьена возникало ощущение, будто взгляд этот, в течение долгого времени устремленный на поверхность зажигательного стекла, переходил потом на точку возгорания. Подобное случалось и в разговорах. Они будто медленно двигались по краю зарослей, откуда время от времени взлетала птица или выбегал зверь. После таких неожиданностей Этьен становился в беседе осторожнее и вместе с тем чувствовал, как в нем зарождаются симпатия и уважение. Этьен имел много приятелей, но пока что ни одного друга. От ошеломления, смущения он сначала терялся, как при влюбленности, когда необходимо скрывать предмет своей любви. С растущей доверительностью растерянность ушла.

После нескольких встреч в кафе «Режанс», где инспектору не очень нравилось, они перебрались в заведение «Четыре сержанта из Ла-Рошели», расположенное возле Бастилии. Добровски жил неподалеку и любил этот квартал.

Сыграв две партии и немного выпив, друзья уходили; Этьен провожал Добровски до дома, порога которого не переступил ни разу. Он знал только, что Добровски женат. Как правило, инспектор потом немного провожал его обратно. Они шли по древней дороге, начинающейся с улицы Сент-Антуан и ведущей в западную часть города. Иногда выбирали переулки со странными названиями вроде Пти-Мюск и сворачивали к Сене. Там в свете отражающихся в воде огней они вели чудеснейшие разговоры, однако инспектор предпочитал по-ночному оживленные улицы. Он неутолимо жаждал лиц, прохожих – устало возвращающихся с работы или разряженных для удовольствий, а еще готовых на преступление.[41]

Во время прогулок друзья пересекали различные общественные климатические зоны, разделенные экватором улицы Руаяль. Мимо шли проститутки и зазывалы, пытавшиеся завязать разговор, старик, телепавшийся по улице будто в последний раз, плачущая женщина, господин в шубе, просивший огня прикурить сигару, молодые люди на всех стадиях опьянения. Калейдоскопическая смена лиц словно дурманила Добровски; обычно он останавливался там, где собиралась толпа, где горожане теснились в узких проходах или образовывали недолговечные группки. Инспектор то и дело касался руки Этьена и спрашивал: «Видели вон того?» Потом заговаривал с продавцом неприличных картинок, с итальянцем, жарившим в подворотне каштаны, шел петлистым путем за пьяным.

Иной раз он предлагал пройтись восточнее Бастилии по лабиринту проулков, ветвящихся вокруг улицы Лап. Знал там дворы, углы, тупики, танцевальные заведения и пивные, где мазурики обсуждали свои планы и передавали добычу скупщикам краденого.

– В тени свободы живут не только герои, – сказал он, когда в лунном свете вел туда Этьена мимо Июльской колонны[42]. – Нет другого слова с таким объемом, как «свобода», – оно способно вместить в себя целый мир. Воистину возбуждающее слово.

Подобные ночи всегда дарили новые картины: они едва ли увязывались в одну, но тем не менее резко впечатывались в память. Казалось, их тщательно прорисовали яркими красками на черном лаке. Манера, в какой Добровски водил Этьена, была частью этой надреальности. Инспектор видел людей, увлеченных делами, страстями, отчетливее и глубже, чем они осознавали сами себя; он смотрел на них как влюбленный. Этьену часто казалось, будто друг откусил от змеи, отведав которой, начинаешь понимать язык зверей. Добровски становился охотником, знающим, что дичь совсем близко. Он не входил ни в одно заведение, заранее не уведомив о том агентов в форме, всегда дежуривших тут по двое. Ведь вы вступали на территорию, где общественный договор не признается и рекомендуется осторожность. Но в компании Добровски Этьен чувствовал себя в безопасности, как с опытным альпинистом на опасном подъеме.

Инспектор водил его на большие балы, вечно заканчивающиеся безобразиями, хотя словить там можно только мелкую рыбешку. Апаш[43] поднимается на поверхность, когда его охватывает страсть; он желанная добыча. Добровски изучил множество таких судеб. Они напоминали цепи, где короткие звенья чередуются с длинными: короткие перегоны свободы – с годами заключения. И неминуемо заканчиваются в застенках после кровавой потасовки или на эшафоте. Инспектор доброжелательно относился к таким парням, в большинстве своем добродушным; не они доставляли ему трудности. «Это для Делавиня», – часто говорил он, подразумевая минимум криминалистической проницательности. Делавинь, худощавый юноша, служил в отделе Добровски стажером, и Этьену казалось, будто начальник держит его для забавы или для контраста.

Чистопородные апаши – узнаваемые уже по одежде – крайне редко снабжали инспектора любимым чтением: папками, где годами дремали нераскрытые дела. Он все время к ним возвращался, сравнивал, пытался найти почерк неизвестного преступника, стиль преступления, рабочий подход, рабочую сферу, ритм. Попадались такие, кто активизировался только в полнолуние.

– Как художник или романист постоянно возвращается к своему лейтмотиву, к своей теме и уже из юношеского произведения можно сделать выводы о дальнейшем развитии, так и преступники, как правило, строго придерживаются определенного образца, poncif, выработанного их характером. Накопив известный опыт, вы, когда вас вызывают на место преступления, можете сказать «Это Жак» или «Это Луи», как, к примеру стоя перед картиной, говорите «Это Энгр» или «Это Сезанн».[44]

– Смелые сравнения. Вы, стало быть, допускаете, что среди таких людей бывают своего рода художники, элита?

Инспектор ответил на вопрос Этьена положительно:

– Вне всякого сомнения, именно так. Причем место в иерархии определяется уровнем, где применяется духовное оружие, а грубое насилие становится необязательным.

И Добровски, как любил делать во время прогулок, пустился в пространные пояснения. Аристократа среди преступников, по его мнению, можно распознать по тому, что он воздерживается от насилия, прежде всего не убивает. Способность выстраивать различные комбинации может достигать высокой степени, тех сфер, где закону не за что зацепиться. Теории преступления недостаточны, поскольку ограничиваются симптомами, а именно ущербом, нанесенным обществу. Однако существует разница между доказуемым ущербом и преступным потенциалом. Место обитания такого потенциала – зло; возможно, оно никогда не выйдет из своего логова и не обнаружится в виде преступления. Но, как у Гераклита тайная гармония выше явной, так и эта тайная обитель зла опаснее суммы всех злодеяний, о которых нам становится известно. Она не подвластна никакому суду.

Подобные рассуждения поражали Этьена тем, что выходили далеко за пределы потребностей полицейского, напоминая ему о собственном положении в армии. С другой стороны, от них исходило ощущение удовольствия и праздности, словно инспектор взаимодействовал с этой суетой вокруг Бастилии только как увлеченный зритель. Так лесничий в закрытый сезон обходит водопои и кормушки дичи. Хранителю леса, естественно, не хочется, чтобы там возникали лишние волнения.

– Анархии тоже нужно делать уступки; желающий наказывать за все забьет предохранительные клапаны.