Костя услышал звон стекла и перестук обломков по тротуару и кирпичной стене, почувствовал, как земля под ногами содрогнулась.

А в следующий миг в воздухе что-то неуловимо изменилось. Будто что-то сдвинулось, надломилось. Как если бы они всё это время, сами того не зная, находились в центре урагана, где царит затишье, пока вокруг дикий ветер выдирает с корнями деревья и сносит дома. И вдруг что-то нарушило это хрупкое равновесие, и закручивающийся воронкой воздух развалился на отдельные потоки, забившие одновременно во все стороны.

Только этот ветер был ненастоящим, он не качнул ни одной веточки, не всколыхнул ни единой снежинки с сугробов. Но он бил и хлестал, казалось, по самой душе, и его не слышный ушами рёв и свист мучительно сдавливали голову, грозя проломить её как скорлупу грецкого ореха.

Затем неосязаемый ураган стих.

Костя едва успел облегчённо выдохнуть, как земля под ногами снова заходила ходуном, да так, что он потерял равновесие и упал на одно колено. Снег моментально пропитал пижамные штаны, и холод начал сковывать кожу, но Косте было не до этого. Он во все глаза смотрел на яму, вырытую Дианой.

Комочки замёрзшей почвы подпрыгивали, крошась от вибрации, исходящей из глубины земли. Костя ожидал, что снег начнёт таять, но яма, наоборот, начала покрываться слоем льда, который с хрустом трескался от нарастающей дрожи, щетинился обломками и снова леденел.

Вдруг из ямы, подняв фонтан из ледяного крошева и земли, вырвалась полупрозрачная глыба, замерцавшая в отсветах огненных змей красным и оранжевым. Внутри неё что-то темнело, и Костя с ужасом узнал сундучок из своего сна.

– Барин! – закричал меч-кладенец и, повиснув между ним и заключённым в лёд сундучком, засветился тёмно-красным.

Вокруг Кости возникла переливающаяся как огромный рубин окружность диаметром около метра, будто меч сконцентрировал тот рассеянный свет в одном небольшом щите.

И как нельзя вовремя. Раздался громкий треск, и глыба взорвалась вместе с сундучком. Диана, которая во время дрожи земли не удержалась на ногах и свалилась прямо в заснеженный куст, с криком схватилась за щёку, рассечённую осколком. Костя, хоть и закрылся инстинктивно руками, остался невредим благодаря рубиновому щиту меча-кладенца, однако барьер почти сразу замигал и потух как перегоревшая лампочка.

Взгляд Кости упёрся в оставшийся висеть в воздухе небольшой тёмно-зелёный пузырёк с восковой пробкой, на которой светились какие-то красные знаки. Мгновение спустя пузырёк тоже сковала корка льда, и вокруг него будто заклубился чёрный дым, заглушая сияние символов.

Когда последний из них потух, пузырёк треснул, и из него выскользнуло нечто чёрное и склизкое, похожее на струйку мазута. Секунду она повисела в воздухе, извиваясь как жирная личинка, и у Кости в голове промелькнула жуткая мысль, что эта гадость осматривается.

Вдруг она сорвалась с места. Меч-кладенец метнулся наперерез, но загадочная чёрная субстанция оказалась проворнее: поднырнув под рассекающее воздух лезвие, она пулей помчалась прямо на Костю.

Он выставил перед собой руки, но это оказалось бесполезно. «Личинка» прошила их насквозь, обдав предплечья нестерпимым холодом, и воткнулась в солнечное сплетение.

Костя будто вдохнул ледяной воды. Сердце сжали железные когти, протыкая его, и в эти раны начало заливаться что-то нестерпимо холодное, липкое и до отвращения, до тошноты чужое. С каждым ударом сердца это мерзкое нечто разносилось по телу, обволакивая удушающей слизью каждую косточку и мышцу, каждый орган и сухожилие. Каждую клеточку.

Откуда-то издалека послышался насмешливый голос Дианы:

– И даже копать долго не пришлось.

Сознание ускользало, с ужасающей лёгкостью отпихнутое, загнанное в самый дальний уголок головы вторжением в тело чего-то чуждого и несравненно более сильного, чем Костя.

И всё это время ему слышался не ушами, но душой хриплый и скрипучий, как трескающиеся льдины, торжествующий смех.

Костя почувствовал, как поворачивает левую ладонь к себе, будто рассматривает её, как его губы кривятся в непривычной злобной ухмылке, но всё это делал не он. Нечто похожее бывает в кошмарах, когда ты не контролируешь свои движения, но наяву это оказалось в тысячу, в миллион раз страшнее. Хотелось кричать и биться, но захватившее нечто лишило его голоса и свободы распоряжаться собственным телом, превратив Костю в безвольного наблюдателя внутри его же головы.

– Барин! – услышал он как сквозь подушку. – Это нехорошо, очень нехорошо!.. О! Я знаю! Сейчас, барин!

Косте хотелось посмотреть на меч-кладенец, но взгляд продолжал скользить по ладони, и было в этом что-то особенно жуткое. Ведь мы обычно не задумываемся, как быстро наши глаза реагируют на наше желание что-то увидеть, на малейшее раздражение: услышал что-то – и ты уже смотришь в ту сторону. А Костя не мог совершить даже столь элементарного действия. Он лишь уловил краем глаза быстрое мигание, как от включающейся и выключающейся с разной частотой красной лампы, а затем в его правую ладонь ткнулось что-то холодное и округлое.

Костя едва успел догадаться, что это было навершие меча-кладенца, как в следующий миг ладонь пронзила обжигающая боль, и по руке быстро-быстро, как прорвавшая запруду река, потекла раскалённая волна.

Хохот, колотящий по сознанию Кости пудовыми гирями, оборвался, и послышался вибрирующий от страха и ярости вопль «НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!»

Огонь и лёд схлестнулись внутри него в смертельной схватке, и хотя она продлилась всего мгновение, для измученной души Кости это показалось вечностью. Лёд щетинился осколками, лихорадочно разрастался и строил баррикады, но огонь, живительный и неукротимый, давил, давил, давил, прогоняя из тела чудовищный мороз и выжигая из каждой клеточки чёрную липкую слизь. И когда от неё осталась лишь та самая мерзкая «личинка», засевшая в самом центре сердца Кости, он почувствовал, как она, содрогаясь от страха и ненависти, рванула стрелой из груди.

Ему было жарко, почти невыносимо горячо, и кровь грозила вот-вот закипеть, а кости – затлеть, когда вдруг температура разом спала до приятной теплоты, как от чая с мёдом и лимоном. Косте почудилось, будто чья-то большая, сильная, мозолистая ладонь потрепала его по волосам, и он услышал сердцем сипловатый, как после долгого сна, баритон:

– Прости, малец. Потерпи, сейчас полегчает.

Тёплая волна схлынула назад, из ног, головы и левой руки в правую, обратно в навершие меча-кладенца.

Костя упал лицом в тёплую плитку: весь снег вокруг него растаял и испарился, высушив землю и дорожку, на которой он теперь лежал. Тело всё ещё не слушалось, и он чувствовал себя в нём неуютно, как в новой пижаме, жестковатой и нерастянувшейся.

– Костя! – услышал он над собой панический возглас Никиты.

Руки друга подхватили его, перевернули на спину и приподняли.

– Эй, ты как? Живой? Что это было? – Голос Никиты дрожал от страха и растерянности.

Но Костя не мог даже губами пошевелить, не то что говорить. Его взгляд сместился вперёд, на висящий в воздухе меч-кладенец. Но внимание Кости привлёк не он, а едва заметно светящийся красный самоцвет, из которого, как из проектора, били тоненькие разноцветные лучи, рисуя в стороне от них человеческую фигуру.

Это был высокий молодой человек, на вид – чуть старше двадцати, с короткими русыми волосами, носом с горбинкой и белеющими на загорелом лице тонкими шрамами на подбородке и скуле. Тёмный плащ с капюшоном и серебристой застёжкой на шее открывал широкие плечи и мускулистые руки, обтянутые мелкой переливающейся кольчугой, укреплённой толстыми наручами и нагрудником с пластинами. На поясе кольчугу стягивало что-то вроде патронташа[1] с кучей кожаных кармашков. Тёмно-коричневые брюки были заправлены в кожаные сапоги с металлическими заклёпками.

Мужчина напоминал чудную помесь древнего витязя с современным металлистом, но главное – он слегка просвечивал, как голограмма в фильмах.

Его светло-голубые глаза, не мигая, смотрели на застывшую в воздухе колесницу и стоящую в ней Елену Прекрасную. Полные обветренные губы растянулись в далёком от приветливого оскале.

– Елена! Сколько лет, сколько зим! Я смотрю, годы тебя не пощадили! – сочащимся язвительной насмешкой голосом громко произнёс он.

Костя узнал этот баритон.

Неподвижное лицо черноволосой красавицы дрогнуло, и, к ужасу Кости, от внешнего уголка её левого глаза по белой коже побежала тоненькая трещина. Рука Елены взметнулась к щеке, но зависла над ней, не дотрагиваясь. Алые губы слегка шевельнулись, и с них сорвалось низкое и преисполненное ненависти:

– Ты!..

– Я! – В отличие от Елены, полупрозрачный незнакомец буквально сиял гордостью и довольством. – И этот малец, – он не глядя кивнул на Костю, – теперь под моей защитой! А значит, и меч ты уже никогда не получишь, можешь не надеяться! И Кощею его не захватить, и он это знает! – Мужчина указал на чёрную «личинку», потерянно мечущуюся по внутреннему двору. – Твой план провалился!

Елена медленно опустила руку. Её взгляд скользнул по «личинке» и снова остановился на полупрозрачном мужчине. Вдруг уголки её губ приподнялись, придав холодному лицу выражение снисходительной издёвки.

– Это тебя годы не пощадили, дорогой мой богатырь, – промурлыкала Елена, наклоняясь. Когда она снова выпрямилась, в руках у неё была толстая старинная книга. «Богатырь» при виде книги дёрнулся, и на его щеках заходили желваки. – Иначе ты бы помнил, что у меня всегда есть запасной план.

Раскрыв книгу, Елена быстро её пролистнула, прижала правую ладонь к странице и что-то беззвучно прошептала. Книга засветилась тёмно-фиолетовым и будто выплюнула светящийся сгусток. Тот, быстро разрастаясь до размеров мешка с картошкой, спланировал на землю перед колесницей и ярко вспыхнул, вынудив Костю и Никиту закрыть глаза руками.

Не успел Костя обрадоваться, что к нему начал возвращаться контроль над телом, как в его голове словно открылась бездна, засосавшая в себя все мысли и чувства.

На месте светового сгустка лежал мужчина лет тридцати. На нём была не по сезону тонкая ветровка, джинсы и кроссовки. Он был худощав, с завивающимися на концах тёмно-русыми волосами, густой копной падающими на высокий лоб, и слегка оттопыренными ушами.

Костя знал это лицо. Он много раз рассматривал в библиотеке его более юную версию на фотографиях из архива и с жадностью впитывал каждую чёрточку с официального портрета на сайте кафедры истории и археологии. И когда веки мужчины задрожали, Костя знал, что под ними скрываются серо-голубые глаза.

Юрий Соколов, не постаревший ни на день с момента своего исчезновения десять лет назад, медленно заморгал, будто пробуждаясь от тяжёлого дурмана, а затем приподнялся на локте и растерянно оглянулся.

– Что?.. Я… в лицее?.. Что… Лиза?.. – прохрипел он, озадаченно хмурясь, и у Кости перехватило в горле.

Взгляд Юрия остановился на нём, и в глазах мужчины что-то промелькнуло. Узнавание? Вряд ли. Скорее недоумение и смутное подозрение пополам с нарастающей паникой.

Но даже это оборвалось.

Рыскающая по воздуху чёрная «личинка», казалось, издала беззвучный победный возглас и метнулась к нему.

– Нет! – гаркнул полупрозрачный «богатырь» и метнулся было к папе Кости, но замер с выражением отчаяния и досады на лице.

«Личинка» вонзилась в спину Юрия, и взгляд мужчины на секунду стал отсутствующим, мышцы лица расслабились, как во сне. Затем он моргнул, и когда снова глянул на сына, у Кости душа ушла в пятки. Из глубины серо-голубых глаз на него смотрело что-то холодное, опасное и неописуемо страшное.

– Уходим! – скомандовала Елена, захлопывая книгу.

Её колесница ухнула вниз, от жара огненных змей снег на клумбах, безжалостно распахиваемых колёсами, моментально растаял. Диана, о которой Костя успел позабыть, подбежала к Юрию – или к тому, кто теперь занимал тело археолога Соколова, – и помогла ему подняться.

– Нет, – зашептал Костя. Ужас придал ему сил, и он сел, поддерживаемый Никитой. – Нет, нет, нет! Нельзя, их нужно остановить, нужно… Меч, не дай им увести моего папу! – крикнул он.

Но меч-кладенец не откликнулся и продолжал неподвижно висеть в воздухе. Порождённый лучами его самоцвета мужчина быстро обернулся на Костю и снова обратил взор к колеснице.

– Я… Я попробую… – забормотал Никита, приподнимаясь.

Вдруг воздух рассёк пронзительный птичий клич, и оба друга невольно вскинули головы к небу.

Из-за главного здания лицея – со стороны взрыва, как мельком подумал Костя, – вылетела сияющая красно-оранжевая птица. По краям её крыльев и длинных перьев плясали языки пламени, а в когтях она несла чёрный чемоданчик, точь-в-точь как тот, в котором Зоя Никитична хранила серебряное блюдце и наливное яблочко.

Птица порхнула прямо в колесницу, куда уже забрались Диана с Юрием.

Елена, бросив на полупрозрачного мужчину прощальный взгляд, полный презрения и ненависти, взмахнула рукой, и огненные змеи, ярко засияв и заревев, как пламя в кузнечной печи, потянули колесницу в воздух.

– Стойте!.. – прохрипел Костя и попытался встать, но колени подкосились, и он рухнул на высушенную землю. – Стойте!..

– Назад! – закричал Никита, вскакивая. – Вернитесь! Назад!

Но его голосу не хватало той особой глубины и резонанса, с помощью которых он на осенних каникулах пробудил весь лицей и окрестности от волшебного сна.

Косте оставалось лишь беспомощно наблюдать, как огненная колесница, развернувшись, унеслась на север и скрылась за лесом.

Внутренний двор Тридевятого лицея снова окутали ночные тени. Стало очень тихо, словно весь мир застыл в оцепенении, потрясённый произошедшим.

В этой тишине хруст снега под чьими-то торопливыми ногами прозвучал особенно громко. Костя повернул голову и увидел, как из-за угла общежития выскочила Катя в одной парке поверх пижамы и в зимних ботинках на босу ногу. Волосы у неё были взъерошены, выражение лица абсолютно дикое. При виде полупрозрачного мужчины, которого можно было принять за привидение, если бы не пучок света, соединяющий его с самоцветом меча-кладенца, у неё глаза полезли на лоб. Она быстро осмотрела развороченный двор и, остановив взгляд на Косте с Никитой, выпалила:

– Что случилось? Что тут было?

Мужчина шумно выдохнул, резким движением взлохматил волосы на затылке и повернулся к Косте.

– Да, малец, нехорошо вышло, – с сожалением и злостью произнёс он. – Провела меня чертовка, хоть и застал я её врасплох, но недооценил, ох, недооценил. А теперь… – Он снова тяжело вздохнул и бросил быстрый взгляд на дыру в земле у задней стены главного здания. – Всё может стать намного, намного хуже.

– Т-ты кто? – Костя с трудом узнал собственный голос. В голове всё спуталось, он не знал, что и думать. Или чувствовать.

– Я? – Мужчина подбоченился, и выражение раздражения и досады на его лице ненадолго сменила лихая, совсем ещё мальчишеская улыбка. – Неужто не узнал своего именитого предка? Алёша Попович я, прошу любить и жаловать!