В записи от двадцать пятого октября я упомянул, что бродил по полям и ходил в лес, а в записи от четвертого ноября есть строка: «…если в сумерках встать на ветру посреди поля…». Здесь я еще раз обращаюсь к Тургеневу:

«Я 〈…〉 вышел из рощи в поле. Солнце стояло низко на бледно-ясном небе, лучи его тоже как будто поблекли и похолодели: они не сияли, они разливались ровным, почти водянистым светом. До вечера оставалось не более получаса, а заря едва-едва зажигалась. Порывистый ветер быстро мчался мне навстречу через желтое, высохшее жнивье; торопливо вздымаясь перед ним, стремились мимо, через дорогу, вдоль опушки, маленькие, покоробленные листья; сторона рощи, обращенная стеною в поле, вся дрожала и сверкала мелким сверканьем, четко, но не ярко; на красноватой траве, на былинках, на соломинках – всюду блестели и волновались бесчисленные нити осенних паутин. Я остановился… Мне стало грустно; сквозь невеселую, хотя свежую улыбку увядающей природы, казалось, прокрадывался унылый страх недалекой зимы. Высоко надо мной, тяжело и резко рассекая воздух крылами, пролетел осторожный ворон, повернул голову, посмотрел на меня сбоку, взмыл и, отрывисто каркая, скрылся за лесом; большое стадо голубей резво пронеслось с гумна и, внезапно закружившись столбом, хлопотливо расселось по полю – признак осени! Кто-то проехал за обнаженным холмом, громко стуча пустой телегой…»

Здесь описано поле где-то в России, но виды полей Мусасино, когда осень вот-вот сменится зимой, во многом с ним схожи. Разумеется, Мусасино – равнина, а не лысые горы. Но и на ней есть возвышенности и низменности, как волны на поверхности океана. Конечно, со стороны они выглядят как ровная поверхность, поэтому, пожалуй, уместнее будет сказать, что кое-где возвышенности опускаются вниз и образуют маленькие впадины. Чаще в таких впадинах располагаются заливные поля. Суходольные поля обычно лежат на высоких местах, и возвышенности в основном поделены между ними и лесом. Словом, их я и называю здесь полем. Идя через лес, можно пройти всего несколько ри, а то и меньше одного, поля тоже не тянутся больше, чем на несколько ри. Роща может быть полностью окружена полями, поле с трех сторон может обступать лес – таким образом местные крестьяне, живущие здесь, разбросанные по равнине, так и делят ее. Иными словами, в этих местах поля и рощи беспорядочно перемешаны между собой, и ты то входишь в лес, то сразу же выходишь на поле. Такова еще одна особенность равнины Мусасино: тут дикая природа, там кипит жизнь, – и это отличие от бескрайних равнин и лесов Хоккайдо с их нетронутой природой придает Мусасино особое очарование.

Когда рис вызревает, заливные поля в низинах желтеют. После того как рис уберут, кажется, что тени леса словно отражаются перевернутые в сжатых полях, а когда на сухих полях собирают вызревший дайкон, поля будто омываются в лужах и маленьких ручейках и снова зеленеют от всходов пшеницы. Некоторое время пшеничные поля, кажется, еще остаются дикими, и мискант, и дикие хризантемы на них колышутся на ветру. Край равнины уходит вверх и словно доходит до неба, но если подняться на самый верх, видно, как за бесконечными лесами чернеют вершины гор Титибу, опоясывающих границу равнины, и кажется, что они то ли поднимаются над горизонтом, то ли опускаются за него. Может, стоит вновь спуститься к полям? Или же лучше лечь посреди бескрайних полей, укрывшись среди сухой травы от сильного северного ветра, и смотреть, как колышется от его порывов, мерцает и сияет лес, окружающий поле, под теплыми лучами солнца, висящего в небе с южной стороны? Или все же направиться по тропинке к этому лесу? Иногда я не знал, что же выбрать. Но никогда этот трудный выбор не тревожил меня. Обойдя все тропинки Мусасино вдоль и поперек, я уже давно на собственном опыте убедился: что бы я ни предпочел, разочарованным не останусь.